Черное солнце Афганистана - Георгий Свиридов

Тут же переключился на эфир и вызвал Хромова.

— Триста первый! Триста первый! Внимание!

— Триста первый слушает, — отозвался Хромов.

— Захожу на объект! Прикрывай сверху!

— Есть, прикрыть сверху!

Навстречу вертолету поплыли квадраты и прямоугольники полей, разграфленные, как по линейке, рядами маленьких арычков, огороды, стремительно приближались плоские глиняные крыши домов и купы цветущих садов. Где-то там душманы. В середине кишлака и на правом фланге, как указал авианаводчик. Но где именно? Конечно, можно было бы и не торопиться, а не спеша облететь кишлак, сверху оценить боевую обстановку и, главное, определить огневые точки. Но подлый обстрел аэродрома, который испоганил весь праздничный день и, особенно, ранение оператора, друга Валеры, не давали Гусакову покоя, как бы подталкивали к решительным действиям.

Старший лейтенант сознательно пошел на риск. Он стремился поскорее выявить огневые точки. Он отчетливо сознавал, что подставляет себя под пули. Но, приняв решение, он не привык от него отступать. Для него уже не существовало иных вариантов. Оставалось только одно — исполнять. А это значило — рисковать, заставить душманов обнаружить себя. Время спрессовалось, сжалось, как тугая пружина, и отсчет пошел на секунды. Бросая вертолет вниз, Гусаков надеялся, крепко надеялся на мастерство и, главное, меткость своего ведомого.

Внезапное появление гулко гудящей «шайтан-арбы», как называли вертолет афганцы, которая неожиданно прилетела из-за горы, вызвало переполох у моджахедов. Они стали торопливо палить со всех стволов по винтокрылой машине. Навстречу и в след вертолету понеслись струи раскаленного свинца.

Но Геннадий Гусаков и его экипаж были начеку. Отвечали выявленным целям огнем пулемета, скорострельной пушки и залпами неуправляемых ракет. А самое главное таилось в том, что командир, искусно лавируя над крышами и макушками деревьев, вел вертолет, над торопливо стреляющими душманами, не раз проверенным в бою «зигзагом», своеобразными рывками — вниз, в сторону и снова вперед, одновременно при этом меняя скорость.

Александр Беляк, упирался спиною в кресло и, подавляя вспыхнувшую где-то глубоко внутри неприятную дрожь, вызванную не страхом, а скорее опрометчиво-рискованным маневром Гусакова, с каким-то обостренным чувством злости, обстреливал неуправляемыми ракетами обнаруженные цели. А под ногами, нагнетая тревожные мысли, гулко стучали в броневую обшивку долетевшие автоматные пули, словно по железной крыше вразнобой били камнями. Она жалобно дрожала, не поддаваясь и сдерживая их яростный напор. «Очередь из крупнокалиберного пулемета броневая обшивка вряд ли выдержит», — мелькнула обжигающе-опасная мысль, и он ее тут же отбросил. Все происходило невероятно быстро. Вертолет, изрыгающий огонь, проносился над кишлаком. Александр всецело сосредоточился на выполнении своих боевых обязанностей, от командира ему передался тревожно-напряженный азарт рискованного полета. В составе экипажа Гусакова он впервые оказался в далеко не простой боевой обстановке и радовался, отмечая летное мастерство старшего лейтенанта.

Хромов, который понимал командира пары, как говорится, с полуслова, моментально отреагировал и ударил по выявленным огневым точкам душманов реактивными снарядами и ракетами. Всплески огня и дыма взметнулись над крышами и садами кишлака.

— Хорошо! Очень даже хорошо попали! — донесся возбужденно-радостный голос авианаводчика. — Ташакур! Спасиба! Наш афганский полковник говорит большую благодарность! Ташакур это спасиба!

— Стараемся! — коротко и сухо ответил земле командир экипажа и добавил. — Это только цветочки!

— Какой цветочки? Зачем нам цветочки? — удивленно отозвался авианаводчик. — На кишлак, на правый сторона, на правый фланг бомбу давай! Там ДШКа есть! Крупный пуля такой противный пулемет! И туда на дом обязательно надо бомбу!

— Сейчас дадим и бомбу!

Геннадий Гусаков, сосредоточенный до предела, покрасневший от напряжения, с радостным злорадством и торжеством, что удалось совершить рискованный маневр, улыбнулся сухими губами. Знай наших! За Валерку вы у меня поплатитесь, гады! Сейчас сделаем новый заход, но с другого конца. Сейчас мы вам покажем, где раки зимуют! Он увеличил скорость и стал, резко набирая спасительную высоту, выходить из смертельно опасной зоны, выводить из нее гудящий от перегрузки и напряжения вертолет, свою надежную «двадцать четверку», бесстрашный полосатый «крокодил», мысленно повторяя, то ли просьбу, то ли приказ:

— Давай, дорогой! Давай жми!

Геннадий выжимал из машины все возможное и невозможное. Теперь он надеялся на мастерство ведомого, на Хромова, который брал нагрузку боя на себя.

Гусаков и Хромов, как принято в авиации говорить, уже «слетались в паре», мгновенно понимали друг друга и полностью друг другу доверяли. На войне самый близкий товарищ — это твой напарник. В каждом боевом вылете жизнь «ведущего» напрямую зависит от «ведомого». По ходу меняющейся картины боя, в карусели пикирования и взлетов, они часто и быстро меняются местами и тогда, наоборот, от мастерства «ведущего» зависит уже жизнь «ведомого».

— Гена, держись! Прикрываю! — послышался в наушниках шлемофона голос Хромова.

Но тут произошло именно то, чего больше всего опасался в секунды стремительно-рискованного полета и быстротекущего боя Александр Беляк. С того самого правого фланга, о котором предупреждал афганский авианаводчик, из глинобитного дома-крепости, что возвышался на склоне горы, разом, как бы опомнившись от внезапного шока, застрекотали длинными очередями крупнокалиберные пулеметы. Их огненные трассы устремились к бешено гудящей «шайтан-арбе», которая быстро улетала в синеву неба.

Винтокрылая машина вдруг со всего маху уткнулась в невидимый барьер. Моторы натужно взвыли. Вертолет основательно тряхнуло. Александр от внезапной перегрузки на какое-то мгновение потерял сознание, провалился в мягкую темноту. К действительности его вернул отчаянный крик бортового техника.

— Командир!.. Я ранен!.. Ранен в ногу… Кровь хлыщет!..

Вертолет еще раз сильно тряхнуло. «Второе попадание!» — уже с нарастающим страхом промелькнуло в сознании Александра. Он судорожно схватился за ручку управления.

— Геннадий! Гена! — крикнул Беляк по переговорному устройству. — Что случилось?

В ответ молчание.

— Гена! Отвечай!?…

В наушниках шлемофона пугающая тишина.

Александр на какое-то мгновение даже растерялся. Он почувствовал, что вертолет, странно заваливаясь на бок, начал терять устойчивость и, главное, высоту. Моторы неестественно, с каким-то тяжелым надрывом, как задыхающийся бегун на финише, надсадно гудели, продолжая вертеть тяжелые лопасти. И с его гулом смешивались крик и стоны раненого бортового техника.

— Гена!? Что с тобой?! — тревожно прокричал Александр. — Гена, ты живой?

Гусаков не отвечал. Не подавал признаков жизни, словно наверху в командирской кабине его вообще не было. Но и не отпускал ручку управления, держал ее крепко.

В кабину оператора тонкой струей просочился дым. От него сразу запершило в горле. Александр смотрел расширенными глазами на приборы и видел, что многие показатели указывают на аварийное состояние винтокрылой машины. Яростно задергались стрелки и поползли к нулевым отметкам, замигали красные лампочки и, перекрывая натужное клокотание двигателей, пронзительным женским голосом завопил бортовой речевой информатор — «Зойка», как прозвали его летчики:

— Пожар! Пожар! Нарушена гидросистема! Нарушена подача масла! — «Зойка» перечисляла неприятности. — Пожар! Падают обороты двигателей!

И как бы вторя ей, отчаянным голосом закричал бортовой техник:

— С командиром беда! Саша-а-а! Командира убили! Убили Генку! Капает кровь от него! Мы пропали!

Винтокрылая машина, теряя устойчивость в воздухе, по наклонной скользила к земле, словно тяжелые санки, скатывающиеся с горы. Именно это ощущение быстрого скольжения по заснеженной горе вниз, такое знакомое с детства, возникло у Александра. Только ощущение было совсем иным и вызывало далеко не веселые предчувствия. Кабина быстро наполнялась удушливым дымом. Он противно царапал горло, затруднял дыхание, слезил глаза…

— Триста пятый! Триста пятый! — в наушниках гудел голос Хромова. — Отвечай, что случилось? Что случилось?

А вертолет, как подбитая в полете крупная птица, каким-то чудом держался в воздухе но, странно заваливаясь на бок, оставляя в синеве неба черный дымный хвост, все сильнее и сильнее зарывался прозрачным носом вперед, готовый вот-вот опрокинуться.

Александр Беляк, упираясь спиною в кресло пилота, ухватился за ручку управления и напрягал все силы, чтоб хоть как-то повлиять на движение вертолета, выровнять крен. На шее от перенапряжения вздулись жилы, обострились желваки, на лбу выступили капли пота. Затаив дыхание и закусив губу, он старался преодолеть стойкое сопротивление, которое, как уже догадывался, создал беспомощный командир, телом навалившийся на управление. То были отчаянные мгновения борьбы за живучесть вертолета, за свою собственную жизнь.