Горм, сын Хёрдакнута - Петр Воробьев

– И задурят – не сдвинешь. Что за беда?

Ведущая пара арнотавров окончательно встала чуть ниже верховины, за которой должен был показаться постоялый двор, место назначенной встречи. Кирко выпрыгнул из кузова, прошел вперед, и потянул ведущего самца, широкоплечего, с двойным изгибом роскошных рогов, за бороду. Арнотавр уперся всеми четырьмя ногами, тряхнул головой, оставив в руке у схоласта несколько длинных жестких волос, и оделил Кирко крайне неблагожелательным взглядом исподлобья.

– Может, действительно недоброе чуют? – предположил Йеро. – Надо бы посмотреть. Хоть с дороги эти мохнатые исчадия быков и овец сойдут?

Подвести шестерку приземистых тягловых животных к обочине у склона холма, обращенного на юго-восток, оказалось несколько легче, чем тащить их вперед. Пять арнотавров тут же принялись рвать траву и рыть землю копытами в поисках сьедобных корешков, но вожак по-прежнему настороженно нюхал воздух. Гляда на него, Йеро извлек из кузова пару наборных луков со стрелами в горитах[112], сделанных по варварскому образцу из дерева и кожи. Спустившись на землю, схоласт протянул один из них товарищу. Каждый натянул тетиву и перекинул лямку горита через плечо. Довооружившись в дополнение к висевшим у бедра каждого мечам-парамерионам, посланники багряной гегемонии пошли по склону вдоль дороги, по возможности прячась за кое-где торчавшими из земли выступами известкового рыхляка.

На другой стороне склона ждала если не явная беда, то по крайней мере что-то подозрительное. Посреди мощеного пути остановился небольшой невольничий поезд. Впереди были четыре запряженных парами ослов крытых повозки. За последней из них к длинной цепи было приковано с полтора десятка невольниц и невольников, предположительно молодых женщин и мальчиков, сильно поистасканных долгим путем. Одна из женщин ближе к концу невольничьего гурта упала и, несмотря на помощь товарок по несчастью, не могла подняться. Рядом с ней о чем-то ругались два всадника, один с кнутом, с редеющими длинными волосами, не прикрытыми шлемом, и в обычных для северо-восточного берега Пурпурного моря кожаных доспехах с нашитыми железными бляхами, другой в иноземной черненой чешуе и шлеме с полузабралом, защищавшим нос и глаза. Лошадки обоих споривших выглядели довольно непритязательно, караковая и рудая. За седлом каракового жеребчика поверх пары перекидных сум зачем-то была приторочена деревянная клетка с голубями. Разговор двоих был весьма громким и происходил на неблагозвучном языке варваров северо-запада, несколько отличавшемся от дикого северо-восточного наречия, и звучавшем архинедружелюбно.

На тонконогой и долгогривой вороно-чубарой кобыле к ругателям подъехал еще один верховой, поменьше первых двух, в шлеме с кольчужным хауберком и длинной кольчуге с разрезами впереди и сзади, чтоб сподручнее ехать верхом. Он что-то сказал. Тот, что с кнутом, вместо ответа оскалил зубы и щелкнул по ним ногтем указательного пальца, не выпуская рукояти знака его власти над невольниками. Ездок в черной чешуе развел руками, пытаясь вразумить двух других. Работорговец обернулся к крытым повозкам и повелительно крикнул. Из двух передних повозок вылезло по паре воинов в справе похуже, чем у их главаря, еще один показался из-под неоднократно залатанного полога четвертой повозки, к которой были прикованы рабы. Верховой небольшого роста оглядел пополнение и звонко рассмеялся. Лысеющий главарь еще что-то прокричал и попытался ударить его кнутом.

Этого делать явно не стоило, поскольку всадник в кольчуге на вырост плавным, но невероятно быстрым движением выхватил из ножен, закрепленных у луки седла, длинный меч со слегка изогнутым лезвием, продолжая то же движение, отрубил руку с кнутом у локтя, и, выпустив поводья, завершил нападение ударом ударом железной рукавицы в лицо.

– Кто бы мог подумать, что в одном варваре столько крови и зубов, – удивился Кирко.

– Очень странный клинок, где-то я такой видел… – заметил Йеро.

Охранники невольничьего поезда как раз начали вынимать мечи из ножен, когда двое верховых повернули коней в их сторону. Столкновение двоих с пятерыми было иронически неравным. Еще один рубящий удар изогнутого меча сверху вниз, и на землю соскользнула рука вместе с плечом. Затем четверо и три четверти охранника совершили последнюю ошибку в своих жизнях – бросились бежать от всадников. Ослики первой повозки поезда на всякий случай тоже решили пуститься в бега. Верховой поменьше зарубил еще пару сопровождавших невольничий поезд, на скаку полностью обезглавив одного. Оставшийся без руки и плеча воин, так и не успев сообразить, что ему пора бы уже и помереть, был сбит с ног рудой лошадкой. Ездок в черненой чешуе раскрутил кистью правой руки железную булаву и оделил ей предпоследнего бежавшего в висок, сшибив с головы шлем. Последний охранник упал на колени и неразборчиво завопил, видимо, моля о жизни. Всадник на рудой лошади неожиданно повернул, подъехал к невольникам, и задал им вопрос, теперь уже на наречии варваров северо-востока. Ответ был единодушным и гневным. Услышав его, верховой вернулся к коленопреклоненному стражнику и рявкнул нечто отрывистое. Тот завопил еще невразумительнее. Еще один удар булавы – и этот неприятный звук прекратился.

Мимо камня, за которым прятались схоласты, протарахтела повозка. Один из осликов истошно заорал, дышло неловко повернулось, и все сооружение завалилось набок.

– Сколько я понимаю, таков обычный порядок вещей в варварских землях, – предположил Кирко. – Слово «порядок» здесь несколько неуместно, впрочем. Надо бы избавиться от этих двоих с безопасного расстояния. Они почти наверняка пойдут на юг и увидят наш тетракикл. Готовь лук, дадим им подъехать шагов на сто. Вот уж не думал, что этот навык мне пригодится. С восьми лет…

– Три дня каждую неделю, – закончил за него Йеро. – Погоди, что они делают с невольниками?

Спешившийся варвар в чешуйчатом доспехе снял с пояса выпавшего из седла и валявшегося на дороге брюхом кверху лысого – кровь только-только перестала хлестать из обрубка его руки – кольцо с ключами. Он кинул кольцо товарищу, тот поймал его, наклонился на луке седла вперед, переставил сапоги назад в стременах, лихо запрыгнул на собственное седло, и с него соскочил в одну из повозок.

– Я про подобное искусство только в хрониках читал, – проронил Кирко.

Тем временем, первый воин помог упавшей пленнице встать и оглядывал ее узы, скрученные из сыромятных ремней, присоединенных к общей цепи, волочившейся за повозкой. Он вынул из-за голенища нож и принялся было пилить толстую кожу, потом махнул рукой, сунул нож обратно за голенище, и вытащил меч. Невольники и невольницы попытались с визгом броситься врассыпную. Визг удался, а вот с рассыпной получилось существенно хуже по причине тех же сыромятных уз: весь гурт попадал на землю. Воин, похоже, принялся объяснять рабам неправильность их поведения, но без большого успеха – те визжали так, что почти перекрывали вопли ослов у опрокинутой повозки. Второй воин показался из-под полога. На его плече был небольшой окованный железом ларь. Увидев безобразие за последней повозкой, он поставил ларь в кузов и снова скрылся. Его повторное появление было очень скорым, на этот раз, с плотницким топором и странной формы деревяшкой в руках.

Деревяшка скорее всего служила какой-то определенной рабовладельческой цели, например, в качестве болванки для плетения уз, но маленький воин использовал ее проще, поставив на землю между цепью и одной из рабынь, свернувшейся в клубок и вопившей. Он подтянул орущий клубок чуть поближе к цепи, воспользовавшись образовавшейся слабиной в ремне, положил его на деревяшку, и рубанул.

Отсоединенная от цепи дева некоторое время продолжала голосить, потом наконец заметила перемену в своем состоянии, встала, бросилась воину в черном на шею… и снова заголосила.

– Я не понял, они что, их всех просто так расковывают? – удивился Йеро.

По ходу дела, маленький воин в кольчуге получил от товарища подзатыльник, но это не остановило сотрудничества обоих в уничтожении орудий порабощения. Последовали попытки посадить деву, чье падение начало всю заваруху, на каракового конька. Ранее падшая дева сперва вроде бы держалась верхом с некоторым умением, но вдруг поникла на шею коня и сковырнулась из седла на руки воину в чешуе.

– Надеюсь, на север пойдут, – Йеро напряг память. – До нас очередной торговец довез рассказ, как на берегу Янтарного моря один молодой архон освобождает всех рабов. Может, у них теперь обычай такой.

– Верно, я читал, варвары раньше весной на волю птичку выпускали[113]. С них станется теперь за чужих невольников приняться. Варвары, они ни в чем меры не знают, вино, и то пьют неразбавленное. С рабами закончат, погоди, за наших арнотавров возьмутся, или вон за ослов. Всех на волю, и давай из ойнохои[114] прямо с горла неразбавленное каллирское хлестать. Если б только этих длинноухих здесь не угораздило… Тихо!