Заре навстречу - Дмитрий Щербинин

— Мы то думали ты человек, а ты…

Соликовский с силой ударил Толю плетью по спине. Тот вздрогнул, через рубашку стала проступать кровавая полоса.

— Отвечать будешь на мои вопросы! — проревел Соликовский.

А Генке вдруг стало жутко. Стараясь не смотреть на Толю, он пробормотал:

— Но ведь как я мог иначе? Ведь я же жизнь свою спасал…

Но больше Толя не удостоил ни словом, ни взглядом.

Почепцова увели, и начался очередной допрос, в котором Соликовский вполне проявил то единственное, что он умел делать, и который закончился также безрезультатно, как и все остальные допросы молодогвардейцев. Изуродованного Толю Попова выволокли из кабинета, и бросили в камеру.

Следующим на допрос вызвали Серёжу Левашова.

Василий Левашов, который присутствовал на последнем заседании штаба «Молодой гвардии» 2 января в доме Анатолия Попова, выполнил последнее указание: уходить из города, и сделал это в согласии со своей совестью. Он вполне искренне считал, что, если останется, то погибнет бессмысленно и бесславно, а если уйдёт, то у него ещё будет возможность отомстить за погибших товарищей (когда он уходил, в тюрьме томились только Третьякевич, Земнухов и Мошков), и ему хотелось верить, что дальше аресты всё-таки не пойдут…

И родители Василия были вполне рады такому решению сыну. Отец его Иван Иванович даже говорил:

— Вот молодец, сынку, что уходишь. А меня, если и арестуют, то потом обязательно отпустит. Я ж в делах ваших никакого участия не принимал.

А родители его двоюродного брата Сергея, уговорили Серёжу тоже уйти из города, ссылаясь на пример Василия. Но Серёжа отвечал:

— Василий, поступил по своей правде, и он молодец. А я поступлю по своей правде, и тоже буду прав.

И воскликнул:

— Не могу я уйти, мне нельзя! Если нужно, я не пожалею и жизни за нашу свободу!

Пятого января Серёжу арестовали. Крепко связали ему руки за спиной, и повели:

— Прощайте, дорогие родители. Знайте, что я вас очень люблю!

Один из конвоировавших его полицаев, размахнулся и со всех сил ударил прикладом автоматом Серёжу по спине, и прохрипел:

— Ну, разго-оворчики! Ишь, разговорчики! В тюрьме-то у нас по другому заговоришь!

Но полицай ошибался. Серёжа поклялся себе, что больше ни раскроет рта. Он знал, что враги будут его терзать, но он считал ниже своего достоинства показывать перед этими негодяями свои страдания.

И он выполнил своё обещание. Как только его ввели в тюрьму, Серёжа совершенно перестал говорить, будто онемел. Он молчал даже в общей камере, окружённый своими товарищами. Сосредоточенно глядел он прямо перед собой или, после допросов, лежал в беспамятстве. Но всегда молча. Даже во время самых страшных изуверств над его плотью он оставался безмолвным.

Соликовский ничего не мог с ним поделать, и это бесило его. Вообще же, всё это с молодёжным подпольем начинало не только бесить, но и пугать его. Арестовывались всё новые подростки, почти ещё дети, но, несмотря на все усилия палачей, несмотря на то, что жесточайшие пытки продолжались большую часть суток, — они не давали вообще никаких показаний, а только насмехались над полицаями и делали патриотические заявления.

И палачи всё чаще испытывали чувство мистического ужаса; всё чаще казалось им, что незримые силы окружали их. И, чтобы заглушить ужас, они старались как можно больше пить самогона…

Глава 42

Боевые товарищи

Серёжа Тюленин выполнил указание штаба, и ушёл из города только потому, что он верил, что сможет в самые краткие сроки пробиться к частям Советской армии, рассказать им о том, что творится в Краснодоне, и уж тогда… Серёжка был уверен, что в таком случае, наши доблестные воины пойдут на этом участке фронта в стремительное наступление, освободят родной город, и вызволят из темницы товарищей. Ну а первым освободителем будет, конечно, он. И в мечтах своих Серёжка то врывался в Краснодон на танке, а то и вовсе — расстреливал врагов сверху, из истребителя…

Серёжку чувствовал ответственность перед каждым участником своей группы, и лично предупредил их, что они должны уходить. Сам он ушёл вместе с Валей Борц, но остальные ребята: Дадышев, Юркин, Сафонов, Куликов, Лукьянченко и Тося Мащенко остались. Они считали, что Тюленин должен был уйти потому, что был участником штаба, а они — рядовые бойцы не могли попасть во внимание полиции.

Как-то раз, прохаживаясь по базару, Радик Юркин повстречался с Серёжкиной сестрой Наташей. Она знала о деятельности своего брата, и даже кое в чём ему помогала. Знала она как молодогвардейца и Радика. Поэтому, увидев его, обрадовалась, отвела его в сторону, где их никто не мог услышать, и там проговорила:

— Радий, я тебе вот что хочу сказать. У нас на чердаке Серёжка спрятал автомат «ППШ» и патроны к нему. Когда уходил, сам хотел забрать, да не вышло. Дома у нас уже тогда полицаи дежурили. Дежурят и сейчас, да только в меньшем количестве; всего двое осталось…

— Автомат — это здорово, — заявил Радик.

— Да, вот я и подумала, что он вам понадобится, — говорила Наташа. — А нам такое оружие хранить весьма опасно. Гады эти постоянно в наших вещах роются; почему до сих пор не на чердак не заглянули — ума не приложу… Грех, конечно, жаловаться, что у нас положение бедственное, ведь и все добрые люди сейчас также страдают; но всё ж Захаров заходил, орал — ругался, что вырастили такого сына, как Серёжа. Грозил: если, что не так, так сразу нас в полицию отправит. В общем, заберите вы этот автомат от греха подальше.

— Обязательно заберём, — заверил её Юра.

Один из полицаев, утвердив своей автомат между судорожно сжатых коленок, сидел на кухоньке в мазанке Тюлениных, и смотрел во двор. А второй полицай прохаживался во дворе, по сильно утоптанной им тропке. И первый, и второй полицаи откровенно скучали, так как прошло уже много часов и дежурства и за всё это ровным счётом ничего не случилось. Вот сидевший на кухоньке полицай громко зевнул, и ударил по окну с такой силой, что едва выбил его. Прохаживавший во дворе полицай обернулся к нему, а сидевший на кухне жестами позвал его — ему хотелось покурить в компании, поматериться…

Никем незамеченный, Радик Юркин был поблизости. Он долго ждал удобного момента, и вот, когда второй полицай вошёл в мазанку, покурить, Радик перескочил через забор, и бросился к сараю. Накануне он условился с Наташей, что она завернёт автомат с патронами в мешок и перенесёт их в сарай (она не могла вынести их на улицу, потому что, в таком случае, дежуривший во дворе полицай потребовал бы у неё остановиться, и показать, что она несёт).

Дверь в сарай была приоткрыта и Радик метнулся туда, огляделся — мешка нигде не было! «Неужели Наташа не выполнила своё обещание?! Нет-нет — она должна была, а иначе бы предупредила, что у неё не получилось? Но где же тогда мешок?!»

И тут хлопнул себя по лбу: ну, конечно — не могла же Наташа оставить мешок лежать на видном месте, а закопала его в солому. И вот Радик начал поспешно раскапывать солому. Ага — вот и мешок!

Он нащупал лежавший внутри автомат, и метнулся на улицу…

Но уже покурил, и вышел из мазанки Тюлениных полицай. Он заметил убегавшего Радика, закричал, бросился было за ним, но быстро потерял его след в быстро надвигающихся сумерках, вернулся в избу, и закричал на Серёжкиных родителей:

— Кто это к вам шастает?!

Александра Васильевна ответила ему в тон:

— А ты что раскричался-то, а?! Думаешь, к оккупантам записался, и всё можно?!

— Но-но, ты потише! — пригрозил полицай.

— Я тебе дам — потише! Тебя дом охранять поставили, а ты куришь! Мало ли кто шастает, может — воры какие. Время-то какое! Много всяких повылезало… А ты с меня всё спрашиваешь… Уж коли бог ума не дал, так сиди — помалкивай.

Полицай замахнулся было на Александру Васильевну, но встретил такой гневный и самоотверженный взгляд, что отдёрнулся, уселся за стол. Об инциденте этом он своему начальству так и не сообщил — не хотелось получать лишних нагоняев из-за мнимых пустяков.

Возле дома Юркиных стремительно прохаживался, напряжённо поглядывая из стороны в сторону, Степан Сафонов. И со стороны его поведение казалось очень странным, так что только по счастливой случайности, полицаи до сих пор не прошли рядом, и не задержали его…

Но вот появился Радик, и обрадованный Стёпа поспешил к нему; улыбаясь, крепко пожал ему руку, но тут же вновь опечалился, и проговорил тяжёлым от напряжения голосом:

— Радий, слушай: нас везде ищут.

— То есть, что — вот прямо именно нас? — спросил Радик.

— Ага, — вздохнул Стёпа. — Сегодня к нам в дом завалились полицаи. Орут на мать: «Отвечай, где твой сын?!». Она отвечает: «Не знаю», хотя я здесь же, в соседней горнице был. Ну, полицаи обыск начали, а я в окно успел выпрыгнуть, да и к тебе тиканул. Вот так-то…