Заре навстречу - Дмитрий Щербинин

Дмитрий Владимирович Щербинин

Заре навстречу

От автора

В этом романе я хотел бы рассказать о последних месяцах героической жизни комиссара «Молодой гвардии» Виктора Третьякевича.

Ведь именно Виктор Третьякевич, а не Олег Кошевой являлся комиссаром краснодонской «Молодой гвардии». Об этом вспоминали оставшиеся в живых молодогвардейцы: Георгий Арутюнянц, Анатолий Лопухов, Радий Юркин и член штаба «Молодой гвардии» Василий Левашов.

Судьба Виктора трагична. Он не только принял мученическую смерть у шурфа шахты № 5, но и был оклеветан — назван предателем. А в романе Фадеева «Молодая гвардия» его имени вовсе нет! Зато появляется вымышленная фигура предателя Евгения Стаховича, в котором многие увидели именно Виктора Третьякевича.

Но Виктор не был предателем. Именно он руководил «Молодой гвардией», и у него дома собирался штаб организации, у него осуществлялся приём новых борцов. Он выдержал тяжелейшие истязания в застенках гестапо, и до последнего вздоха остался верен Родине.

Впрочем, я должен отметить, что мой роман — это всё-таки художественное произведение. Т. е. многие композиционные детали, как то: описания природы или диалоги созданы моим воображением. Но всё же, в основе всего этого — реальные события, запечатлённые в архивных документах.

Надеюсь, своим трудом я хоть сколько-то поспособствую восстановлению славного имени Виктора Третьякевича в людских сердцах. Это часть нашей Истории, часть великого духовного наследия.

Глава 1

Паньковский лес

До Паньковского леса оставалось ещё двести, а, может и триста метров. Знойное южное солнце сильно палило, и раскалённый воздух подрагивал; сглаживая истинное расстояние.

И всё же в окружающей природе царили тишь да благодать: налившиеся за лето солнечной мощью травы и цветы источали приятное благоухание, а у горизонта примостились нежные и величественные, словно бы сошедшие с полотен мастеров Возрождения облачка.

Но совсем не так было у людей. Люди воевали. Шёл август 1942 года. И здесь, на юге Украины, неподалёку от реки Донца группа партизан наткнулась на большой разъезд полицаев.

Партизаны залегли среди стройных, выросших среди поля берёзок; а полицаи — постреливали из оврага.

Один партизан немного привстал, и тут же вражья пуля шарахнула — впилась в берёзовый ствол совсем рядом от его лица. Партизан повалился обратно в траву, обтёр выступивший на лбу темноватый пот и прошипел:

— А-а, черти — метко бьют…

Другой партизан неотрывно смотрел на стену Паньковского леса. О — эта живая стена, она бы их приютила, украла бы от ворогов, как было уже неоднократно.

Это был совсем молодой партизан: юноша с открытым, волевым лицом. Все его черты выражали внутреннюю огромную энергию, и желание сражаться до конца.

Даже и сейчас, в этих экстремальных условиях, он умудрялся оставаться аккуратным: одежда практически не была измята; под серым пиджаком белела чистая рубашка. Его густые, русые волосы были тщательно зачёсаны пробором направо.

Вот юноша отвернулся от леса, и несколькими ловкими, быстрыми движениями подполз к пожилому, широкоплечему мужчине, который залёг среди берёзок, и изредка (патроны надо было экономить), стрелял из автомата в сторону оврага.

Юноша произнёс тем приятным тоном, в которой интеллигентная глубина гармонично сочеталась с безудержным напором молодой жизни:

— Товарищ Яковенко, разрешите обратится…

Мужчина, не оборачиваясь, ответил:

— Да, Витя, разрешаю…

— Я думаю, до леса нам доползти не удастся. Там есть несколько голых мест без травы: полицаи всё равно нас заметят, и застреляют. Так что надо подавить их огневую точку.

— Правильно, Виктор…

— Товарищ Яковенко, разрешите я их…

— Что, Витя?

— Гранатами их. Только бы подползти незамеченным. Видите: здесь к большому оврагу, где «барбосы» залегли, идёт ещё маленький, неприметный овражец. Вот по нему я и проберусь… Иван Михайлович, прошу вас — доверьте мне это дело.

Командир отряда Иван Михайлович Яковенко быстро скосил на юношу свои внимательные, многое уже повидавших глаза, и молвил:

— Хорошо, Виктор, доверяю это дело тебе. Ты уж не подведи. Товарищи будут на тебя надеяться.

И позвал негромко:

— Эй, Алексенцев…

К нему обернулся совсем ещё молодой, худенький паренёк, почти мальчишка. Это был Юра Алексенцев. Ему недавно исполнилось шестнадцать лет.

Возле Юры в небольшой выемке среди трав лежал ящик с гранатами.

— Выдай Виктору пять штук, — приказал Яковенко.

Алексенцев по очереди вынул, и положил на траву пять гранат. Четыре из них Виктор разместил во внутренних карманах своего пиджака, а ещё одну — зажал в правой руке.

И Юра произнёс:

— Ну, Витя, ни пуха тебе ни пера…

— К чёрту, — сдержанно ответил Виктор, а затем медленно прокрался к началу того маленького овражка, который вёл к большому оврагу.

За его спиной тихо, словно шелест трав, прозвучал шёпотом одного из партизан:

— Третьякевич не подведёт.

В партизанский отряд Виктор Третьякевич пришёл вместе со своим старшим братом Михаилом.

Партизанил он всего несколько недель, хотя мечтал об этом ещё в прошлом 1941 году. Но тогда пришедшего в Краснодонский военкомат семнадцатилетнего юношу и слушать не стали: много их было таких — жаждущих всеми правдами и неправдами попасть на фронт, но не готовых для этого по возрасту.

Но вот в этом году Витя закончил школу-десятилетку, и в очередной раз явившись в военкомат, заявил, что вскоре ему уже исполнится восемнадцать. Разговаривал лично с Иваном Яковенко и тот принял его в партизаны.

14 июля 1942 года отряд пошёл в Паньковский лес. В его рядах насчитывалось всего 48 бойцов, вооружённых 35 автоматами, 18 винтовками и 150 гранатами.

А 23 июля уже в Паньковском лесу партизаны давали клятву. Витя Третьякевич хорошо помнил её слова: ведь сам, добросовестно, чувствуя большую ответственность, заучил их.

Мог бы повторить эти слова и теперь, подползая к полицаям:

«Клятва.

Я, гражданин Великого Советского Союза, верный сын героического русского народа, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на нашей земле не будет уничтожен. За сожжённые города и села, за смерть женщин и детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом, я клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно, неустанно. Если же по своей слабости, трусости или по злой воле я нарушу эту свою присягу и предам интересы народа, пусть умру я позорной смертью от руки своих товарищей».

Овражек, по которому полз Витя, плавно изгибался и входил в русло основного оврага, примерно в двадцати метрах от того места, где залегли полицаи.

По-видимому, некогда протекавшая по овражку дождевая вода обильно напоила корни росших на его склонах трав и цветов; так что разрослись они пышно и высоко — надёжно скрывали юношу, но надо было думать ещё и о том, чтобы стебли сильно не качались от его движения. Ведь в таком случае Витю могли бы заметить враги.

И он передвигался вперёд неспешными, крадущимися движениями. Только выступившие на его лбу бисеринки пота могли выдать, какого, на самом деле, напряжения стоило ему передвигаться так неспешно. Ведь Витя понимал, сколь дорого каждое мгновенье: с минуту на минуту могли подойди такие силы немцев, против которых небольшой партизанский отряд уже бы не выстоял.

По-прежнему рвали летнюю, полевую тишину выстрелы, раздававшиеся в основном со стороны полицаев. Но Витя уже привык к этой резкой свинцовой трескотне и не обращал на неё никакого внимания.

Но вот прямо перед его носом юркнула маленькая тёмная полевая мышка. Этого Виктор не ожидал и вздрогнул…

Тут же, буквально в нескольких от него раздался неприятный — злой и, вместе с тем, испуганный голос:

— Там есть кто-то.

Витя не знал, что полицаи так близко. Он замер, вжался в землю, даже и не дышал…

Близко застрекотал автомат, и несколько пуль, срезав стебли, глубоко впились в мягкую, плодородную почву. Запахло вывороченной и раскалённой в одно мгновенье землей.

Поблизости грянула грубая брань: полицаи нервничали, ярились. А Виктор лежал, не двигаясь, и думал:

«Задели или нет?.. Вроде бы — нет…»

Наконец он решился осторожно пошевелиться. Нет — вроде бы не появилось этой резкой режущей боли от пулевого ранения.

Виктор понимал, что тот, стрелявший полицай, по-прежнему может смотреть именно в его сторону, и, увидев это дрожание трав — вновь начнёт палить, и тогда уже наверняка попадёт в него.

И всё же надо было ползти вперёд. Ведь как же он может вернуться к своим товарищам, не выполнив задания? Они ведь надеются на него. Нет — даже и мысли такой у Вити не возникло.