Заре навстречу - Дмитрий Щербинин

И вот пришла пора прощаться. Витя говорил, что они ещё обязательно увидятся, и воины Паньковского леса отвечали, что — да, конечно же встретятся. Но они прощались навсегда.

15 сентября 1942 года, на маленький Паньковский отряд двинулись несоизмеримо превосходящие их силы карателей. Завязался бой, в котором погиб Иван Михайлович.

А 16 сентября в Паньковском лесу оказался шестнадцатилетний Юра Алексенцев, который принёс рассказ о мытарствах Михаила Третьякевича, и оставшихся в Митякинских лесах партизанах (по крайней мере, они остались живы).

Узнав о гибели Ивана Михайловича, Юра решил пробраться в лес, и похоронить командира. То, что лес кишел тогда фашистами, нисколько не смутило отважного юношу.

Его обнаружили враги. Юра начал отстреливаться, но был тяжело ранен. Враги подступили вплотную, намериваясь захватить его живым. Тогда Юра подорвал себя гранатой.

На следующий день в лес пришли две женщины с хутора Паньковка: Павленко и Удовиченко. И, несмотря на ранее слышанные запреты полицаев, похоронили Юру прямо в лесу.

Впоследствии, когда Витя уже оказался в Краснодоне, агитационную работу в Ворошиловграде вели Надя Фесенко и Галя Серикова. Сначала гитлеровцы схватили Галю. В конце сентября пыталась перейти линию Надя Фесенко, но и она была схвачена.

Их посадили в одну камеру, и оттуда Надя умудрялась пересылать записки на волю. В этих записках содержались указания для деятельности Ворошиловградским комсомольцам-подпольщикам.

Галю Серикову фашисты расстреляли в конце октября; а Надю — в начале декабря…

Но ничего этого не мог знать Витя Третьякевич, покидая в тот дождливый сентябрьский день Паньковский лес и направляясь в сторону Ворошиловграда.

Он шёл сначала по полям; затем, миновав очередную балку, оказался на дороге, и дальше шёл именно по этой дороге, не таясь, так как такой открыто идущий, а не пробирающийся где-то в стороне путник мог вызвать меньше подозрений.

Наверное больше всего Вите хотелось увидеть такие лица, в которых увидел бы понимания; такие глаза, в которых нашёл бы отражение своих чувствах; такие души, с которыми мог поделиться самым сокровенным; но навстречу попадались исключительно немецкие солдаты, которые ехали на машинах, на мотоциклах, или просто шли. И было так много их, движущихся по назначению своего командования врагов, что казалось, и впрямь вся родимая земля затоплена этой нечистью.

Витя старался сохранить в своей душе ясное состояние, и… это почти ему удавалось, когда он вспоминал о той прекрасной цели, ради которой он боролся, но всё же было так тяжело! Так хотелось поскорее увидеть, почувствовать родственную душу…

Он уже оказался на окраине Ворошиловграда, когда к нему подступил один из местных предателей — очередной Иуда, полицай.

И ничем он особенным от иных полицаев не отличался. Может ли быть у человека, который поддерживает массовые убийства невинных людей, и сам принимающий участие в этих убийствах, в насилии, в грабежах, избиениях и пытках ясный, тёплый взор; может ли быть у него приятное, одухотворённое лицо? Конечно — нет. И Витя видел перед собой тупую, скотскую морду, и едва сдерживался, чтобы не сделать что-нибудь страшное, но справедливое, что, однако же, могло его выдать.

И этот мужик, как и все полицаи довольный своей нынешней властью над простыми людьми, над такими как Витя, крикнул грубым, хрипловатым от частого пьянства голосом:

— Эй ты стой!

Витя остановился, и смотрел врагу не в глаза, а в подбородок, потому только, что прямой взгляд мог бы выдать ту лютую ненависть, которая разрывала юношу изнутри.

А полицай спрашивал с какой-то умертвляющей, вселенской скукой в голосе:

— А ты почему такой молодой?

Витя не стал ничего отвечать.

Полицай грязно выругался, и прохрипел:

— Я тебя спрашиваю почему ты, скотина, такой молодой; и до сих пор ещё ходишь по городу а не поехал на работу в Германию?

И полицай сильно толкнул Витю в плечо. Виктор перевёл взгляд с подбородка на слегка оттопыренный, и подрагивающий, пивной живот предателя.

Полицаю понравилось, то, что Витя так опустил голову. Ему подумалось, что всё это от подобострастия перед ним, новым властелином мира. Но он немного не так расценил взгляд этого сильно побледневшего юноши.

Витя чувствовал, что вот если этот недочеловек, это ничтожество ещё раз посмеет его оскорбить, ещё раз ударит его, то и он не сдержится и ответит ударом финки, которую сжимал в кармане, в это оттопыренное, нависающее над родной землей пузо.

Но полицай был доволен мнимым, якобы произведённым на этого юношу внушением. Так что он сказал:

— Вот. А теперь изволь идти на биржу, зарегистрируйся и отправляйся в Германию.

Витя повернулся и медленно пошёл по улице. А вслед ему неслось, перемешиваясь с бранью:

— Так тебя на биржу отвезти или сам дойдёшь?

— Сам дойду, — глуховатым голосом ответил Витя.

Подвыпивший полицай отстал потому, что ему неинтересно было просто конвоировать какого-то подростка к бирже. Ему довольно было уже и того, что он поизмывался над кем-то, и довольный полицай пошёл дальше, высматривать следующую жертву.

А Витя Третьякевич шагал в противоположную сторону, и думал о том, что опасно появляться на улицах Ворошиловграда такому здоровому юноше, как он. Ведь он в полиции не служил, а следственно, у врагов могло возникнуть вопрос: а не оставлен ли он здесь Советской властью? Он знал, что его энергичная, статная фигура была весьма заметна, и поэтому он изменил свою походку; и дальше шёл сильно хромая, так что его можно принять за больного человека, с которого и спрос невелик.

Ещё несколько раз встречались ему полицаи, но эти уже не останавливали, а только усмехались, или бранились в отношении Вити, или просто так, потому что из-за дождя и хлюпавшей у них под ногами грязи у полицаев было дурное настроение.

Но, вот, наконец, Витя увидел тот просторный дом, который принадлежал хорошим друзьям семьи Третьякевичей Кудрявцевым. И именно в этот доме остановились Третьякевичи, когда в ноябре прошлого года перевёз их в Ворошиловград из Краснодона Михаил.

Только Витя вошёл во двор, а навстречу ему уже спешила мама, Анна Иосифовна — пожилая уже женщина. Она раскрыла навстречу вернувшемуся сыну объятия, а по щекам её катились слёзы, причиной которых было сильное чувство в которое примешалось и счастье от того, что сын всё-таки вернулся; и тревога за него.

Анна Иосифовна остановилась в шаге от него, протянула сильную, но вместе с тем и мягкую руку женщины-труженицы и осторожно, словно бы опасаясь ненароком причинить своему чаду боль, дотронулась до рукава его рубашки, возле локтя.

— Витенька вернулся, — прошептала она.

— Да, мама, и теперь надолго, — кивнул Виктор.

— Неужели ранили тебя? — спросила мама.

— Нет, мама, что ты. У меня всё хорошо.

— Так я ведь из окна видела, как ты по улице шёл, хромая.

— Это я для маскировки.

И в подтверждение этих слов Витя распрямился, и уже твёрдой, решительной походкой вошёл в дом.

Таким образом Виктор Третьякевич оказался в городе Ворошиловграде.

Глава 7

Ворошиловград

Половина дома Кудрявцевых, где временно жили Третьякевичи выходила окнами на улицу, и сидевший за столом Витя мог видеть вновь и вновь проходившую там вражью солдатню.

Так как в эти сентябрьские дни погода стояла ещё весьма жаркой, Витя вынужден был держать форточку открытой, и обрывки ненавистной речи, выкрики команды, топот сапог, а иногда и развязный хохот полицаев долетали до него, терзали его — полня новой ненавистью к врагам, и любовью к прежней, мирной жизни.

Задумчивый, сидел Витя за столом и смотрел на улицу. Его спина была выпрямлена в струнку, а ноздри подрагивали. Глаза его пламенели.

Перед ним на столе лежала одна из многочисленных, написанных им за последнее время листовок. Начиналась она словами: «Смерть немецким оккупантам!»

И Витя так охвачен был своими чувствами, что даже и не услышал того, как скрипнула за его спиной дверь. (правда, и скрипнула она очень тихо) Не услышал он и шагов, которые медленно к нему приближались.

Но потом почувствовал возле самого своего уха дыхание. Тогда стремительным движением ладонью прикрыл написанную листовку, и обернулся.

Оказывается, подошла его мама Анна Иосифовна. Её глаза были полны слёз. И тогда Виктор спросил:

— Что случилось, мама?

Анна Иосифовна ответила, тихо:

— А ведь я видела то, что ты написал?

— Видела… — вздохнул Витя. — Ну, что ж. Значит плохой из меня конспиратор. Дальше постараюсь быть более осторожным; и это не потому, что особо хочу от тебя скрытничать… Просто, чем меньшее число будет об этой моей деятельности знать, тем лучше.