Заре навстречу - Дмитрий Щербинин

По коридору пронёсся вопль Соликовского:

— Третьякевича давай!!

Плечи Вани едва заметно дрогнули; он прошептал жалостливо:

— Опять Витю…

Через некоторое время страшные, нечеловеческие вопли истязуемого вырвались из застенка и из тюрьмы; взметнулись в ледяные небеса…

Рафаил Васильевич побледнел, перекрестился и прошептал:

— Что ж эти нелюди делают…

Ваня Земнухов, который опустил было голову, вновь поднял её, и распрямил сколько мог свои сутуловатые плечи. Привычные движением хотел он поправить свои непокорные, длинные волосы, но это невозможно было сделать, потому что в них запеклась кровь.

И Ваня сказал:

— Никто нас не сломит. Мы — сильнее их, и правда на нашей стороне. Так чего же тогда тосковать? Все когда-нибудь встретимся, и будет нам хорошо. Знаете, как прекрасно творчество? Каждый человек должен творить, потому что каждый из нас от рождения — творец. И нет плохих людей, есть только забывшие о своём предназначении. Я не так много успел создать, но в душе своей чувствую, что ещё многое-многое могу создать. Так и зреют образы романов, поэм, драматических произведений… А у вас, Рафаил Васильевич, какое любимое время года?

— Осень, пожалуй, — ответил Рафаил Васильевич, и вздрогнул — новый страшный вопль наполнил душный воздух, и никак не хотел умолкать.

— О, я очень люблю осень, — улыбнулся Ваня. — И наш великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин тоже любил осень; именно осенью он чувствовал особое творческое вдохновение. Вспомните, как замечательно описывал это время года в «Евгении Онегине»! А Болдинская осень из его личной жизни — сколько бессмертных творений создал Он под шелест падающих, нарядных листьев; в чистой свежести дубрав златистых да багряных… А хотите я вам стихи Пушкина про осень продекламирую?

— Конечно, Ваня. А ещё лучше, если уж тебе не сложно, расскажи что-нибудь из своих стихов.

— Что же, тогда начну со своего стихотворения про осень.

И вот Ваня начал декламировать своё стихотворение. Голос его был очень мелодичным и вдохновенным:

Осень золотаяПришла уже, друзья.Зефир, не умолкая,Вдаль гонит облака.И, закрывая солнце,Приносит полутьму.Лучи уже в оконцеНе святят в пору ту.Уж улетели птицы…Осенним вечеркомСказки, небылицыТихим шепоткомУмные старушкиРассказывают нам…Ах, милые ворчушки,Я благодарен вам.

И Ваня улыбнулся очень тёплой, доброй улыбкой. А по впалой щеке Рафаила Васильевича покатилась слеза. Он прошептал:

— Как же эти изверги могли к тебе прикоснуться?

— Что вы печалитесь Рафаил Васильевич? Ведь жизнь, по сути своей, прекрасна. Кстати, и весна замечательна! Я даже сочинил песню про весну. Петь её не стану, но прочитаю:

Ясное солнце, сияяС синих лазурных небес,Ласково светит, бросаяЛуч на синеющий лес,Где птицы щебечут,На солнце играя,И, ввысь улетая,О счастье поют.Сердце трепещет от счастья,Какое приносит весна.Прощайте, прощайте, ненастья,Прощай и ты, злая зима…

Но Ваня не успел дочитать это стихотворение, потому что тут дверь распахнулась, и в камеру ворвались гогоча, и матерясь, пьяные полицаи. На пороге стоял, покачиваясь, пьяный Захаров. Он заорал:

— Ну, Земнухов, чего расселся?! Стишки читаешь?! Ну, сейчас и нам почитаешь! А-ха-ха!! На выход! Не будет тебе покоя!

Ваня успел снять очки, положить их в футляр, и передать Рафаилу Васильевичу, — он сказал вежливым, спокойным голосом:

— Рафаил Васильевич, вы подержите их, а как вернусь, мы продолжим нашу беседу о литературе и творчестве.

Ваню вывели из камеры.

Рафаил Васильевич остался в одиночестве. Некоторое время он просто сидел, и пытался не забыть Ванины стихи…

Вдруг с тюремного двора раздались звуки ударов и хохот полицаев. Тогда Рафаил Васильевич, хватаясь руками за неровную стену, поднялся, и медленно проковылял к окну. Всё-таки тяжело было двигать своим избитым, давно лишённым пищи телом.

Ему пришлось приподняться на мыски, и тогда, выглянув за решётку и за грязное стекло, он увидел, что в тюремном дворе пьяные полицаи избивают Ваню Земнухова. На Ване была только его окровавленная разодранная рубашка, и окровавленные штаны. Полицаи размахивались, и со всех сил били своими тяжёлыми кулаками ему в лицо или в грудь; когда он падал в снег, то рывком поднимали его, и снова начинали бить. А иногда не поднимали, и били ногами. Вокруг них бегал, хохоча и сам время от времени нанося удары, пьяный, безумный Захаров — ему было очень весело, он даже взвизгивал от восторга…

Рафаил Петрович медленно опустился на пол, и закрыл лицо руками, вот он задрожал плечами, и послышались его глухие рыдания…

Отныне Аня Сопова каждый день приходила к тюрьме. Вместе с женщинами: матерьми и сёстрами арестованных молодогвардейцев стояла она перед закрытыми воротами, и ждала хоть какой-нибудь весточки.

Но из-за ворот доносились отголоски бравурной музыки. Вот ворота приоткрылись и вышел оттуда худенький, сгорбленный старичок, который работал при конюшне.

Женщины окружили его, стали расспрашивать.

Старичок крепился-крепился, да тут и не выдержал; губы его задрожали, а из глаз по морщинистым щекам покатились слёзы, которые быстро мёрзли на лютом морозе. И говорил этот старичок:

— Музыку то они заводят, чтобы не слышали вы криков ваших деток. А бьют изверги их; сильно бьют, кровью ваши дети истекают…

И женщины от этих слов тоже начинали плакать, а кому-то даже становилось дурно, хотя старичок и не сообщил им ничего нового, так как они и без него знали, что их детей терзают, ведь и за шумом патефоном время от времени прорывались крики истязуемых…

В этой толпе встретила Аня Сопова родителей своего любимого Вити: Анну Иосифовну и Иосифа Кузьмича. Подошла к ним, одетым в тёмную одежду, и таким скорбным, будто они были на похоронах, и спросила:

— Есть ли какие-нибудь вести от Вити?

И Анна Иосифовна ответила:

— Сыночек миленький, смог записку передать. На бумаге газетной, прямо на словах в типографии напечатанных смог слова свои дорогие вывести. И прочитала по памяти то, что запомнила наизусть: «Здравствуйте, папа и мама. Получили ли вы мои сапоги и брюки, которые я вам послал в обмен мне принесенным? Принесите немного табачку и вазелину или цинковой мази. Привет Нюсе Соповой. Целую Виктор».

— Витенька, — вздохнула Аня. — Меня вспомнил…

Анна Иосифовна всхлипнула и вдруг порывисто уткнулась в плечо Соповой. Она шептала:

— Помнит о нас, сыночек дорогой… Только… только…

Она не смогла договорить то, что вся эта записка была запачкана кровью.

Арестованному, и уже сильно избитому Толе Попову, по приказанию Соликовского, устроили очную ставку с Почепцовым. Генка был вполне бодр и сыт, так как полицаи его хорошо кормили, и вообще — всячески подбадривали; уверяли, что он у них хорошо устроиться, и вообще — далеко пойдёт.

В кабинет Соликовского втащили Толю Попова. Его обычно светлые волосы потемнели от спёкшейся в них крови.

Соликовскому очень нужны были показания от Попова, как от руководителя Первомайской группы, так как Генка Почепцов клятвенно утверждал, что, помимо названных им имён, к Первомайцам относились ещё и какие-то девушки, которых он лично не знал…

Хотя, вообще-то, Генка почти наверняка знал, что в состав этой группы входила Уля Громова; но он не хотел её называть, потому что она ему казалась миловидной, и он думал, что после войны с ней можно будет сойтись поближе. Генка вполне искренне верил, что после расстрела Попова, Земнухова и других, Ульяна сможет его полюбить. Он полагал, что даже если Уля и узнает о его предательстве, так он сможет объяснить это, как вынужденный поступок, так как, по его разумению, организацию всё равно раскрыл бы Третьякевич, Земнухов или Мошков. Почепцов, 1927 года рождения, был ещё, в сущности мальчишкой; и это у него была эдакая юношеская, наивная подлость. Он настолько не понимал людей, настолько судил всех по себе, что даже и представить себе не мог, что Ульяна, узнай она о его поступке, не стала бы ничего слушать, а отомстила бы страшно, но достойно — смертью.

Соликовский спросил, указывая на Толю Попова:

— Он?

И Почепцов сказал:

— Ага — это он. Руководитель всей Первомайской группы. Он всех знает…

Так говорил Генка, зная, что, кого-кого, а свою соседку Ульяну Попов, не назовёт. Толя не смотрел на полицаев, но уничижающим взглядом, от которого согнулся предатель, глядел он на Почепцова, и говорил медленно:

— Мы то думали ты человек, а ты…

Соликовский с силой ударил Толю плетью по спине. Тот вздрогнул, через рубашку стала проступать кровавая полоса.