Елизавета I - Маргарет Джордж

военные, так и вспомогательные. Кораблей по плану должно было набраться полторы сотни, в том числе пятьдесят боевых; и десять тысяч человек, пехотинцев и моряков пополам. Я написала королю Дании с просьбой одолжить мне восемь кораблей и запретить его подданным снабжать кораблями испанцев. Однако он отказал мне, сославшись на то, что все его корабли необходимы ему для защиты собственных земель. С голландцами, которые горели желанием отомстить испанцам за перенесенные страдания, мне повезло больше. Они согласились послать нам на подмогу флотилию и две тысячи пехотинцев.

Возглавлять четыре эскадры флота должны были лорд-адмирал на «Королевском ковчеге», том же самом корабле, на котором он сражался с армадой, только под названием «Ковчег», Эссекс на «Должном отпоре», Томас Говард на «Простой чести» и Рэли на «Боевом духе». Голландцами командовал ван Дуйвенвоорд на «Нептуне». «Простая честь», «Боевой дух» и «Нептун» только сошли со стапелей. Сухопутные войска должны были возглавить Фрэнсис Вер и Коньерс Клиффорд – оба члены Тайного совета, – Кристофер Блаунт, Томас Джерард, а также Джон и Энтони Уингфилды.

Цель предприятия была недвусмысленной: во-первых, атаковать и уничтожить корабли и провиант в испанских гаванях; во-вторых, захватить и разрушить прибрежные города и, в-третьих, привезти обратно трофеи и добычу возвращающихся из Америки кораблей. Кадис нигде не упоминался. Пункт назначения хранился в тайне.

Бёрли, который, хотя, как и я, был против войны в целом, составил обращение к народу, которое фактически представляло собой объявление войны Испании. В глубине души мысль о том, что она будет наконец объявлена – целых пятнадцать лет спустя! – вызывала у меня трепет, но это был необходимый шаг. Именовалось оно «Декларацией причин, побудивших Ее Королевское Величество снарядить и отправить в плавание флот для обороны королевства от сил короля Испании». В нем мои действия объяснялись исключительно необходимостью самозащиты. Я не враждовала с другими государствами и не намерена была вступать в войну ни с одним из них – если они не станут оказывать помощь испанцам. С такими мы будем обходиться как с врагами. Декларацию подписали все командующие, после чего ее напечатали на французском, английском, нидерландском, итальянском и испанском языках и распространили во всех портах.

Кроме того, я сочинила молитву об отправляющихся в поход, и ее также напечатали и широко распространили в народе. Я пыталась объяснить самому Господу, что наши мотивы чисты, в то время как на самом деле они были довольно мутны. Я говорила Ему, что Он наверняка видит – «отправляя нашу армию, мы недвижимы ни злобой и ни местью, ни желанием поквитаться за урон, ни жаждой кровопролития или наживы». Я просила у Него попутного ветра, нижайше молила увенчать наши труды успехом и ниспослать благоприятные ветры направить путешествие, а также даровать благополучное возвращение к вящей славе Его, чтобы пролилось как можно меньше английской крови. На последнее я очень надеялась.

Молитва эта привела в немалое восхищение Бёрли, который объявил, что «она божественным образом зародилась в глубинах святого сердца ее величества».

Вот так. Им предстояло совершить рейд за полторы тысячи миль отсюда, преодолев эти полторы тысячи миль по морю. План был дерзкий и остроумный. Да, Дрейк когда-то уже совершил нечто подобное, а они лишь повторяли за ним, но он не обладал ресурсами этой экспедиции.

Мне повезло, что у меня на службе состояли такие люди. И важно было не забывать об этом, когда они принимались самым раздражающим образом препираться друг с другом, рисоваться и соперничать. Они были так щедро наделены дерзостью и отвагой, двумя незаменимыми на поле боя качествами, что при одной мысли об этом у меня перехватывало дыхание и я возносила Господу благодарственную молитву.

38. Летиция

Март 1596 года

Ну наконец-то. Наконец-то моего сына наделили полномочиями, благодаря которым он овеет себя славой. Наконец-то он получит долгожданную возможность проявить себя и заткнуть за пояс всех своих соперников. Я не могла поверить, что скаредная и до крайности осторожная королева одобрила дерзкое нападение на Испанию, причем сделала это в открытую. Она даже выпустила манифест и распространила его на континенте.

Эссекс-хаус превратился в военный штаб; товарищи Роберта собирались ежедневно. Общество друзей, планирующих путешествие, доставляло ему невыразимую радость. Планирование – самая приятная часть любого предприятия, ибо слова заменяют деньги и припасы, а ни штормов, ни поеденных долгоносиками галет не существует.

Радость его омрачало лишь то обстоятельство, что командный пост он делил с адмиралом Говардом, а его соперник Уолтер Рэли получил новый корабль. Утраченную милость королевы Рэли так до конца и не вернул, однако, по обыкновению пустив в ход самовозвеличивание, в чем он был большой мастер, превратил свое путешествие в Южную Америку в пользовавшуюся бешеной популярностью книгу «Открытие обширной, богатой и прекрасной Гвианской империи с прибавлением рассказа о великом и золотом городе Маноа». Успешное завершение Кадисской операции могло окончательно вернуть ему удачу, а его самого превратить в народного героя.

Однако ему было уже за сорок, хотя – я не могла этого не признать – вопрос, что скрывается под его бриджами, все еще оставался волнующим. Он обожал демонстрировать на публике обнаженный торс, и посмотреть было на что. И тем не менее возраст Роберта, которому было на пятнадцать лет меньше, давал ему преимущество. Время играло на его стороне, пусть даже только время. К тому же люди всегда предпочитают молодых. Такова жизнь.

Это означало, что соперничество продолжится и в следующее царствование. Сколько еще протянет королева? Все, кто ее видел, отмечали, какой моложавой и крепкой она выглядит, какой сильной и целеустремленной, однако же этой женщине было уже за шестьдесят. Даже могущественная Елизавета, Глориана, королева эльфов, и так далее, и так далее, и так далее, была из плоти и крови, а не из газа. Рано или поздно она тоже состарится, захиреет и умрет. Этот день неизбежно наступит.

Мой отец уже начал хиреть, проторяя дорогу. Впервые я заметила, как он изменился, после Рождества. Обыкновенно румяное лицо его как-то поблекло, и внутри, казалось, что-то надломилось.

Я бунтовала против него всю свою жизнь. Он был той твердыней, о которую разбивался любой мой натиск. Его пуританскую несгибаемость, из-за которой мы вынуждены были отправиться в изгнание во времена правления Марии Тюдор, было трудно выносить. А его занудство и кажущуюся невосприимчивость к большинству искушений – еще труднее. (Не потому ли я с такой легкостью всем им поддавалась?) Но видеть, как эти неприступные стены мало-помалу подтачивает время, было невыразимо пугающе. Он был всегда. Даже полная противоположность может быть