Свободное владение Фарнхэма - Роберт Хайнлайн

Врач никак не реагировал на это. Он вколол что-то Хью в ляжку и вышел.

К некоторому облегчению Хью, сознания он не потерял, но, когда поле исчезло, он почувствовал, что все равно не может пошевелиться и впал в какое-то, подобное летаргии, оцепенение. Через некоторое время вошли двое слуг, подняли его и положили в какой-то ящик, похожий на гроб.

Хью почувствовал, что его куда-то несут. Ящик несли довольно аккуратно и он только однажды почувствовал, что они поднимаются, потом – остановка; его ящик куда-то поставили, и через несколько минут, часов или дней снова понесли. В конце концов он оказался в другой камере. Она немного отличалась от первой: стены здесь были светло-зелеными, а не белыми. Ко времени очередного кормления оцепенение покинуло его и его вновь опутали паутиной невидимого поля, пока слуга принес пищу.

Так продолжалось сто двадцать два кормления. Хью отмечал каждое из них кусочком отгрызенного ногтя на внутренней стороне руки. Это отнимало у него ежедневно не более пяти минут. Остальное время он беспокойно размышлял о судьбе Барбары и близнецов или спал. Сон был гораздо хуже беспокойства, потому что во сне он снова и снова совершал побег и каждый раз его ловили – правда всегда в разных местах. Не каждый раз ему приходилось убивать своего друга Главного Управляющего, а два раза им даже удавалось добраться до самых гор, прежде чем их настигала погоня. Но рано или поздно их все равно ловили, и каждый раз он просыпался с криком, зовя Барбару.

Больше всего он беспокоился о ней и о близнецах, хотя малыши были для него какими-то не совсем реальными. Ему ни разу не приходилось слышать, чтобы прислугу за что-нибудь серьезно наказывали. Но, равно, ему никогда не приходилось и слышать о прислуге, попытавшейся совершить побег, да еще сопровождающийся убийством. Так что, наверное, он ничего знать не мог. Он знал только одно, что Лорд Протектор предпочитает к столу мясо прислуги. Он старался убедить себя, что старик Понс ничего не сделает с прислугой, которая кормит грудью – а кормить ей предстояло еще довольно долго. Прислуга обычно растила детей до двух лет, как ему было известно со слов Киски.

Он беспокоился и насчет Киски. Не накажут ли малышку за то, к чему она практически не имела никакого отношения? Ведь она совершенно посторонний во всем этом деле человек. И опять он ни в чем не мог быть уверен. В этом мире существовала своего рода «справедливость»; она являлась составной частью религиозных писаний. Но «правосудие» его собственной культуры она напоминала весьма отдаленно и оставалась для него тайной за семью печатями.

Большую часть времени он проводил в «конструктивном» беспокойстве, т.е. размышлял о том, что ему следовало бы сделать, а не о том, что он сделал.

Теперь он понял, что его планы были просто смехотворными. Ему не следовало так быстро поддаваться панике и торопиться с побегом. Куда лучше было бы упрочить связи с Джо, ни в чем не противоречить ему, играть на его тщеславии, работать на него, а со временем начать добиваться от него, чтобы он согласился принять Барбару и детишек. Джо был легко располагающим к себе человеком, а старый Понс весьма щедр, поэтому он мог бы даже не продавать Джо трех бесполезных слуг, а просто подарить их. Тогда мальчикам на протяжении многих лет ничто не будет угрожать (а если они будут принадлежать Джо, то возможно и никогда не будет), а со временем Хью вполне мог бы рассчитывать стать доверенным слугой, занимающимся деловыми операциями хозяина, имеющим право свободного доступа куда угодно по делам своего повелителя. А ведь Хью мог бы так изучить все пружины, приводящие в действие механизм этого мира, как никакой другой домашний слуга.

А уж когда он детально ознакомился бы с этой культурой и обществом, он мог бы спланировать побег, который оказался бы удачен.

Какое бы общество не создал человек, напомнил он себе, в нем всегда можно добиться успеха. Слуга, имеющий дело с деньгами, всегда найдет способ немного украсть. Возможно, здесь тоже существовало что-то вроде «подпольной железной дороги», по которой беглецов переправляют в горы. Как все-таки глупо, что он поторопился!

Обдумывал он и другие возможности, более широкие – восстание рабов, например. Он представлял себе, как туннели используются не в качестве пути для побега, а как место встреч, где тайно обучаются грамоте, письму – обучаются шепотом; клятвы, такие же прочные, как посвящение Мау-Мау, делающие давших их кровно связанными с определенным Избранным, против имени которого вытягивается длинный перечень преданных общему делу убийств. Он так и видел слуг, терпеливо превращающих куски металла в ножи. Эта «конструктивная» мечта нравилась ему больше всего. Но и верилось в то, что она когда-нибудь может сбыться, меньше всего. Неужели эти покорные овцы когда-нибудь созреют для восстания? Это казалось маловероятным. Правда его отнесли к тому же виду, но исключительно из-за цвета его кожи. На самом же деле они были совершенно другой породы. Столетия направленной селекции сделали их такими же непохожими на него, как комнатная собачка не похожа на лесного волка.

И все же, и все же, откуда ему знать? Ведь он знал только оскопленных слуг, да нескольких женщин из прислуги, да и те были вечно одурманены довольно щедрыми порциями Счастья. К тому же, неизвестно еще, как влияло на боевой дух мужчин то, что они лишались больших пальцев в самом раннем возрасте, и что их постоянно подгоняли хлыстами, которые не были просто хлыстами.

Или, например, вопросы расового неравенства – или, наоборот, абсурдная идея «расового равенства». Никто ведь не подходил раньше к этому вопросу с научной точки зрения. Слишком много эмоций обуревало и ту и другую сторону. Никому не нужны были объективные данные.

Хью вспомнил район Пернамбуко, в котором он побывал, служа на флоте. Владельцы богатых плантаций там были преисполнены собственного достоинства, выхоленные, получившие образование черные, в то время как слугами их и рабочими на полях – вечно хихикающими, плутоватыми, задиристыми, «явно» неспособными ни на что большее – были белые. Ему даже пришлось перестать рассказывать этот анекдот в Штатах: ему никогда не верили, не верили даже те из белых, которые всегда кичились тем, что являются сторонниками того, чтобы «помочь американским неграм самоусовершенствоваться». У Хью создалось впечатление, что почти все эти кровоточащие сердца желали неграм самоусовершенствования только почти до их собственного уровня – чтобы можно было больше о них не беспокоиться – но полное уравнивание негров в правах они просто эмоционально воспринимать были не в состоянии.

Но Хью знал, что положение вещей может быть совершенно иным. Когда-то он видел такое, теперь ему пришлось испытать это на собственной шкуре. Знал Хью и то, что положение вещей в его мире гораздо более запутано, чем считало большинство людей. Многие граждане Рима были «черны как смоль», а многие рабы были именно такими блондинами, о которых мечтал Гитлер. Поэтому каждый человек, в чьих жилах текла кровь европейцев, наверняка имел примесь негритянской крови. А некоторые имели ее гораздо больше. Как же звали того сенатора с юга? – который сделал себе карьеру на «превосходстве белого человека». Хью узнал два забавных факта: этот человек умирал от рака и перенес множество переливаний крови – поэтому тип его крови был таким, что можно было говорить уже не о примеси негритянской крови, а о целой бочке ее. Флотский хирург рассказал об этом Хью и доказал все это потом в своих медицинских статьях.