Свободное владение Фарнхэма - Роберт Хайнлайн

В письме Барбары, которое он получил вечером, всячески приветствовалась идея организации литературно-дискуссионного клуба по переписке и содержались весьма интересные мысли о творчестве Марка Твена. Но Хью интересовали только первые слова предложений:

«Я ПРАВИЛЬНО ПОНЯЛА ТЕБЯ МИЛЫЙ ВОПРОС»

Глава 19

«ДОРОГАЯ МЫ ДОЛЖНЫ БЕЖАТЬ НА ТОЙ НЕДЕЛЕ ИЛИ ДАЖЕ РАНЬШЕ БУДЬ ГОТОВА В НОЧЬ ПОСЛЕ ПИСЬМА СОДЕРЖАЩЕГО СЛОВА СВОБОДА ПРЕЖДЕ ВСЕГО ОДИНОЧЕСТВО»

В течение следующих трех дней письма Хью к Барбаре были длинными и в них обсуждалось все, что угодно, начиная с того, как Марк Твен пользуется коллоквиальными идиомами и кончая влиянием прогрессивных методов обучения на ослабление норм грамматики. Ее ответы также были продолжительными, равно «литературными», и в них сообщалось, что она будет готова открыть люк, подтверждалось, что она все поняла, что у нее почти не припасено продовольствие, нет ножа, нет обуви, но что подошвы ее ног стали мозолистыми, и что единственное, о чем она беспокоится, это чтобы близнецы не расплакались или не проснулись ее соседки по комнате, особенно те две, которые еще кормят своих детей по ночам грудью. Но пусть Хью ни о чем не беспокоится, она постарается все устроить.

Хью взял полную бутылку Счастья и припрятал ее в люке, ближайшем к комнате Барбары. Затем он велел ей сказать товаркам, что она украла ее и напоить их так, чтобы они не проснулись, или проснулись, но в таком состоянии, что ничего кроме глупого хихиканья издать бы не смогли. И еще, если можно, влить в близнецов столько зелья, чтобы они не плакали, чтобы с ними не происходило в дороге.

Лишний раз рисковать, относя бутылку, Хью смертельно не хотелось. Но он ухитрился извлечь из этой вылазки пользу. Он не только засек по часам в кабинете затраченное время и запомнил все изгибы лабиринта до мельчайших подробностей, но и взяв с собой куль, в котором были свитки, и который наверняка был значительно тяжелее ребенка. Куль он привязал к груди полоской материи, оторванной от украденного чехла читающего устройства в кабинете. Он сделал две такие перевязи: одну для себя и одну для Барбары, приспособив их так, чтобы привязанного ребенка можно было передвинуть на спину и нести по-папуасски.

Он обнаружил, что нести ребенка таким образом было довольно трудно, но вполне возможно, и отметил про себя места, где нужно было быть особенно осторожным и продвигаться потихоньку, чтобы не придавить «драгоценную ношу» и в то же время, чтобы не зацепиться за что-нибудь перевязью. Выяснилось, что все это возможно и он вернулся к себе, не став будить Киску – сегодня он дал ей необычно большую порцию Счастья. Он положил на место свитки, спрятал ножи и светильник, промыл колени и локти и смазал их, затем сел и написал длинное дополнение к предыдущему письму к Барбаре, в котором объяснил, как найти бутылку. В дополнение высказывались некоторые соображения, возникшие в ходе дискуссии о философских воззрениях Хемингуэя, и отмечалось, что, как ни странно, в одном из своих произведений писатель говорит, что «свобода – это прежде всего одиночество», а в другом утверждается прямо противоположное… и так далее.

На следующий вечер он опять дал Киске усиленную дозу Счастья, сказав, что в бутылке осталось совсем немного и что ее нужно допить, а завтра он принесет новую.

– О, но тогда я совсем поглупею, – пробормотала Киска. – И перестану нравиться вам.

– Пей, пей! За меня не волнуйся, как-нибудь переживем. Для чего еще и жить как не для удовольствия?

Через полчаса Киска уже не могла даже без посторонней помощи добраться до постели. Хью побыл с ней до тех пор, пока она не начала всхрапывать. Потом встал, бережно прикрыл ее одеялом, поцеловал на прощание и некоторое время постоял, с жалостью глядя на нее.

Через несколько минут он уже спускался в люк.

Там он снял балахон, сложил в него все, что ему удалось собрать пищу, обувь, парик, две баночки с кремом, в который был замешан коричневый пигмент. Он не очень-то рассчитывал на грим и почти не верил в него, но в случае, если их застигнет рассвет до того, как они дойдут до гор, он собирался загримировать их всех, сделать из балахонов какое-то подобие штанов и накидки, которые, как ему было известно, были обычной одеждой свободных крестьян-Избранных – «бедного черного отребья» – как называл их Джо, и попытаться продержаться в таком виде до темноты.

Одну из перевязей он нацепил на себя, другую положил в тючок и пополз. Он торопился, так как время теперь решало все. Если даже Барбаре удалось напоить товарок, если им без труда удастся забраться в туннель, если передвижение по туннелям займет не более часа – что довольно сомнительно, при наличии близнецов – им не удастся выбраться за пределы имения раньше полуночи. Тогда у них будет всего пять часов темноты, за которые они должны добраться до гор. Интересно, смогут ли они идти со скоростью три мили в час? Вряд ли, поскольку обуви у Барбары не было, а на руках у них обоих будут близнецы, местность им незнакома, а кругом темно.

Горы, как будто, начинались милях в пятнадцати от имения. Им придется очень и очень трудно, даже если все будет идти по плану.

Он заторопился к помещениям прислуги, не жалея локтей и коленей.

Бутылки на месте не было – он ощупал место, где прикрепил ее. Тогда он расположился поудобнее и сосредоточился на том, чтобы унять бешено бьющееся сердце, замедлил дыхание и расслабился. Он попытался ни о чем не думать.

Это помогло, он даже начал впадать в легкую дремоту, но мгновенно пришел в себя, услышав, как поднимается крышка люка.

Барбара действовала совершенно бесшумно. Она передала ему одного из их сыновей, которого он сразу же положил в туннеле, насколько хватило длины рук, затем второго – он положил его рядом с первым, затем протянула ему трогательный маленький узелок с пожитками.

Но поцеловал он ее только когда они оба были уже внизу – буквально через несколько секунд после – и когда крышка с легким стуком захлопнулась над ними.

Она, всхлипывая, прильнула к нему; он сурово прошептал ей на ухо, чтобы она не шумела и объяснил, что делать. Она тут же затихла: им предстояло заняться делом.

В таком тесном пространстве приготовиться к передвижению было мучительно трудно. Здесь негде было развернуться и одному, не говоря уже о двоих. Только безвыходность их положения позволила им сделать все, что нужно. Сначала он помог ей снять более короткое одеяние, которое носили прислуги, затем, она легла ногами в туннель и он привязал ей одного из близнецов. Затем он привязал второго на себя и все узлы были затянуты так, чтобы дети держались как можно крепче. Затем Хью сделал из ее одежды маленький узелок, а рукавами привязал его к своей левой лодыжке так, что при движении тот волочился за ним. Сначала он собирался привязать его к себе на пояс, но рукава оказались слишком короткими.