Ханская дочь. Любовь в неволе - Ине Лоренс

Сирин пришлось признать, что Кицак прав. В самом деле, Сергей должен был протрезветь к утру, чтобы на него не обрушился гнев Апраксина. Она схватила капитана за ноги, Кицак взял за плечи, и они вытащили его, точно мешок, на берег Невы. Сирин вызвала у Сергея рвоту, засунув свой палец ему в рот. Потом они оттащили его на конюшню, раздели и окунули в ледяную воду.

Кицак забавлялся, наблюдая, как старательно Сирин отворачивалась, чтобы не глядеть на обнаженного Сергея, и как виновато она при этом краснела. Татарин чувствовал, как возникает в воздухе напряжение, когда эти двое оказываются рядом, и спрашивал себя: к чему это приведет?

Несмотря на купание, Сергей так и не очнулся, и они положили его в постель. После этого Кицак взял Сирин за руку, отвел ее в сторону и внимательно посмотрел на нее:

— Скажи мне, что ты собираешься делать, если русские узнают, что ты девушка?

— Тише! — Сирин с испугом огляделась вокруг, но услышать их, к счастью, никто не мог: дверь была заперта, а Кицак говорил тихо.

— Я сбегу от русских и вернусь домой, прежде чем это произойдет.

Кицак поморщился.

— Ты хочешь вернуться? Вспомни, как насмехались над тобой Зейна и другие женщины.

— Ну не так уж все было и плохо, — ответила Сирин, пренебрежительно махнув рукой.

— Да ты спятила! Ты глупа, как курица, да, вот ты какая! — Кицак постучал по лбу. — Подумай еще раз! Ты уже взрослая и должна понимать, что сделает твой отец, если ты вернешься. Отдаст тебя младшей женой за пару плохо выдубленных шкур какому-нибудь вогулу или буряту, с которым решит заключить союз, или станешь наградой одному из воинов племени.

Сирин покачала головой:

— Не думаю. В конце концов, я же сделала большое дело для нашего племени. Ты так говоришь об отце, потому что тебя назвали предателем и выгнали. Когда я вернусь домой, меня примут с радостью, и я сама выберу себе в мужья кого захочу.

— Мечтай дальше, глупышка! — Кицак презрительно отвернулся от нее и пошел к двери. Не было никакого резона продолжать разговор с этой неразумной женщиной. Сирин отказывалась смотреть правде в глаза. Сделав несколько шагов, он остановился и попытался в последний раз заставить ее спуститься с неба на землю.

— Русские не станут насиловать тебя, узнав, кто ты на самом деле. Они любят тебя и примут как одну из своих.

Сирин в ответ заявила, что устала и собирается спать. Пожав плечами, Кицак вышел. Пускай мыслит она почти как мужчина, но все равно остается по-женски слепа. Он уже валился с ног и подумал, не стоит ли ему лечь спать на Ванино место, однако, поразмыслив, Кицак передумал, не желая оставаться в комнате наедине с Сирин. Она была выше его на целую ладонь да к тому же сильно исхудала во время тяжелого похода, но попробуй только приблизиться к ней — девочка будет защищаться, как тигрица, перебудит весь дом, а это ему было ни к чему.

Кицак разозлился, почувствовав вспыхнувшее в нем желание, — до сих пор он относился к этой дикой кошке по-отечески. Он резко развернулся и вышел из комнаты, не попрощавшись. Войдя в конюшню, где он ночевал, Кицак услышал из коморки для хранения овса возмущенный женский вскрик:

— Нет, вы поглядите, он прямо так и заснул! Ты свинья, ты не заслужил, чтобы тебя называли мужчиной!

Кицак ухмыльнулся и хотел уже пройти мимо, но тут услышал, как тихая ругань постепенно перешла в жалобные стоны. Постояв немного в замешательстве, он приоткрыл дверь и едва сдержал смех, увидев, в чем дело. Мужчина был настолько толст, что целиком накрывал собой женщину. Видна была только ее крошечная ступня и узкая лодыжка. Она была на редкость миниатюрна, и ее массивный приятель придавил женщину к полу, так что она не в силах была даже пошевелиться.

— По-моему, тебе нужна помощь! — Кицак схватил храпящего пьяницу за ноги и оттащил его в сторону, затем внимательно оглядел округлые формы женщины, грудь ее была налитой и крепкой, а бедра пышными — точно так, как ему нравилось.

— Русские слишком много пьют, поэтому для некоторых вещей они не годятся.

В первый момент появление татарина испугало женщину, но неудовлетворенное желание было сильнее страха. По-кошачьи изогнувшись, она приподнялась и потянулась к Кицаку.

Он подумал, что здесь ночевать будет куда уютнее, чем снаружи, и начал раздеваться.

13

На следующее утро Сергей, бледный, но вполне бодрый, выслушал приказания Апраксина и выехал со своим отрядом, усиленным тремя сотнями драгун из города.

У Сергея было такое ощущение, что копыта Мошки стучат не столько по земле, сколько по его голове. Однако по сравнению с Ваней он еще держался молодцом — вахмистр тяжело осел в седле, мотаясь из стороны в сторону и время от времени жалобно постанывая.

На Раскина и Тиренко было страшно смотреть, и их драгуны, напуская на себя серьезный вид, справлялись у Сергея, не стоит ли привязать поручиков к седлам. Случайно услышав это, Раскин, обычно весьма скорый и несдержанный на язык, ограничился только взглядом, да и то скорее жалобным, чем гневным, и со стоном вцепился в луку седла. По его лицу невозможно было понять, что именно мучает его больше — тошнота, головокружение или дерзость подчиненных.

Сирин же, напротив, была свежа и бодра, насколько это вообще было возможно после столь короткого сна. Реакция у Сергея была сейчас немногим лучше, чем у Раскина, а потому при переправе через Неву именно ей пришлось выстраивать войско маршевым порядком и задавать темп. Канг, Ишмет и оба поручика выполняли ее приказы беспрекословно, и Сирин воспрянула духом. Кицак же с утра выглядел немногим лучше офицеров, хоть и не пил вчера много, а потому на все распоряжения откликался недовольным бурчанием. Это раздражало девушку, ее так и подмывало устроить взбучку сородичу. Но ссориться с ним Сирин не хотела. Она не знала, какие распоряжения Тарлов получил от Апраксина, а потому вела отряд на юг: именно там должно было находиться войско царя или то, что от него осталось после сражения при Головчине. Принятие решения облегчалось тем, что из Петербурга в центр России вела одна-единственная большая дорога, которая дальше, пройдя через обширные болота, разветвлялась, но до тех пор Сергей успеет прийти в себя и принять командование. Сирин бросила на капитана взгляд, исполненный презрения, и спросила его, где можно было бы разбить лагерь для ночевки.

Сергей прищурился, пытаясь защитить глаза от ослепительного солнца, — казалось, это не лучи, а кинжалы. Он сделал глоток воды и наконец заговорил:

— Мы остановимся, когда солнце будет над самым горизонтом, не раньше.