Впусти меня - Линдквист Йон Айвиде

Он всхлипнул, шмыгнув носом.

Пусть это закончится! Господи, пусть это закончится!

Перед ним снова возник огромный слон, поднявший шляпу и заговоривший в нос:

Все закончилось! Трубите в трубы и в хоботы, ту-ту-у-у! Все закончилось!

Я схожу с ума, я… оно…

Он помотал головой и снова зажег зажигалку. На полу перед ним лежала статуэтка. Он наклонился, поднял ее и тут же отскочил в сторону к противоположной стене, наблюдая, как чудище шарит руками на том месте, где он был секунду назад.

Слепой баран.

Зажигалка в одной руке, статуэтка в другой. Томми открыл рот, чтобы окрикнуть монстра, но с губ его сорвался лишь свистящий шепот:

– Ну, давай!

Мертвец навострил уши, обернулся и направился к нему.

Томми взял награду Стаффана на изготовку, словно биту, и, когда чудовище оказалось в полуметре от него, с размаху засадил ее прямо ему в лицо.

Как идеальный пенальти, когда, лишь касаясь ногой мяча, уже знаешь, что попал в яблочко, – вот что чувствовал Томми, занеся над головой статуэтку.

Йес!

И когда острая грань пьедестала врезалась мертвецу в висок с утроенной силой, наполнившей его руку, его уже охватило ликование победителя. И когда череп раскололся с треском ломающегося льда и холодная жидкость брызнула ему в лицо, а чудовище рухнуло на пол, – все это было не более чем подтверждение его победы.

Томми стоял, шумно дыша. Взглянул на тело, распростертое на полу.

У него же стояк!

Да. Член мертвеца торчал, будто минималистичное, чуть покосившееся надгробие, и Томми уставился на него, дожидаясь, что эрекция вот-вот спадет. Но этого не произошло. Томми рассмеялся бы, если бы не сорвал горло.

Пульсирующая боль в большом пальце. Томми опустил глаза. Пламя зажигалки лизало кожу пальца, по-прежнему зажимавшего клапан.

Он выровнял зажигалку. Тушить ее он не хотел. Не хотел оставаться один на один в темноте с этим…

Движение.

И Томми почувствовал, как что-то важное, что-то, что делало его человеком, покинуло его, когда чудовище подняло голову и стало медленно подниматься.

Слон, танцующий на то-о-оненькой паутинке!

Паутинка лопнула. Слон упал.

И Томми ударил еще раз. И еще.

Вскоре все это стало казаться ему страшно веселым.

Понедельник, 9 ноября

Морган нахально прошел мимо будки дежурного, махнув проездным, истекшим еще полгода назад, в то время как Ларри остановился, вытащил мятую книжицу с билетиками и сказал:

– «Энгбюплан».

Дежурный поднял взгляд от книги, проштамповал два билетика. Когда Ларри подошел к Моргану, тот усмехнулся, и они пошли вниз по лестнице.

– Ну и какого хрена ты это сделал?

– Что? Купил билет?

– Ну да. Ладно бы еще до конечной взял, а так все равно ведь поймают.

– Я – не ты.

– Что?

– Ты меня с собой не сравнивай.

– Да что такого-то?.. Он же расселся там… Ему хоть фоткой короля маши – ничего не заметит.

– Да ладно, ладно. Не ори так.

– Что, думаешь, он за нами побежит?

Прежде чем они открыли двери на перрон, Морган сложил ладони рупором и заорал на весь зал: «Держи их! Держи! Зайцы!»

Ларри нырнул в дверь и сделал несколько шагов в сторону перрона. Когда Морган нагнал его, он сказал:

– Ведешь себя как дитя малое!

– Ага. Ну, рассказывай. Так что там за дела-то?

Ларри еще в ночи позвонил Моргану и вкратце изложил то, что Гёста рассказал ему по телефону за десять минут до этого. Они договорились встретиться в метро рано утром, чтобы поехать в больницу.

Он еще раз повторил всю историю от начала до конца. Виржиния, Лакке, Гёста. «Скорая», забравшая Виржинию вместе с сопровождавшим ее Лакке. Чуть приукрасил красочными подробностями, и к тому времени, как он закончил, подъехал поезд в сторону центра. Они вошли, заняли по два сиденья, развернутых друг к другу, и Ларри завершил историю словами:

– И они уехали под рев сирен.

Морган кивнул, погрыз ноготь большого пальца, поглядывая в окно, когда поезд выехал из туннеля и остановился на Исландсторьет.

– Ну и что на них нашло?

– Ты про котов? Не знаю. Взбесились, что ли.

– Все сразу?

– Ну да. А у тебя есть другая версия?

– Да нет. Вот твари. Лакке себе небось места теперь не находит?

– Мм. Он и раньше-то не того. Ну, последнее время.

– Это да. – Морган вздохнул. – Жаль Лакке вообще-то. Надо бы… не знаю… помочь, что ли.

– Виржинии, думаешь, легче?

– Нет, конечно. Но травма это как-то… все равно что болезнь. Тут все понятно. Лежишь себе. А вот сидеть рядом и… Не знаю, последний раз он был вроде как совсем не в себе. Что он там нес? Про оборотней, что ли?

– Вампиров.

– Ну да. Не сказать, чтобы это было признаком особого душевного здоровья.

Поезд остановился на станции «Энгбюплан». Когда двери закрылись, Морган добавил:

– Ну вот. Теперь мы в одной лодке.

– Мне кажется, они не так придираются, когда две зоны пробиты.

– Это тебе только кажется.

– Видел последний рейтинг леваков?

– Видел, видел. Ничего, к выборам сравняются. Знаешь, сколько людей в душе остаются социал-демократами, – сначала трясут предвыборными листовками, а потом все равно голосуют по велению сердца.

– Ага, это ты так думаешь.

– Нет. Я точно знаю. В тот день, когда коммунистов попросят из правительства, я поверю в вампиров. Хотя че тут верить: вон умеренных вокруг пруд пруди. Буман и компания, сам знаешь. Вот кто настоящие кровососы-то.

Морган оседлал своего конька. Где-то в районе Окесхува Ларри перестал слушать. У оранжереи стоял одинокий полицейский и смотрел в сторону метро. Ларри почувствовал укол беспокойства при мысли, что не доплатил за проезд, но, вспомнив, что там делает полиция, тут же успокоился.

Впрочем, вид у полицейского был довольно скучающий. Ларри расслабился; отдельные слова бесконечного монолога Моргана время от времени просачивались в его сознание, пока поезд громыхал дальше в сторону Саббатсберга.

Без пятнадцати восемь, а медсестра все не шла.

Грязно-серая полоска на потолке превратилась в светло-серую, и теперь жалюзи пропускали достаточно света, чтобы Виржиния ощущала себя, как в солярии. Разгоряченное тело пульсировало, но не более того. Хуже уже не будет.

Лакке лежал и посапывал в соседней кровати, пожевывая губами во сне. Она была готова. Если бы она могла дотянуться до кнопки вызова сестры, она бы это сделала. Но руки ее были по-прежнему привязаны к кровати, и оставалось только набраться терпения.

Она принялась ждать. Жар, обжигавший кожу, был мучителен, но не невыносим. Бороться со сном было куда тяжелее. Стоило лишь на минуту расслабиться, как дыхание прекращалось, свет в ее сознании начинал стремительно меркнуть, и приходилось широко распахивать глаза и мотать головой, чтобы он снова включился.

В то же время необходимость быть начеку была для нее посланием свыше – она не давала ей думать. Все ментальные усилия уходили на то, чтобы не заснуть. Места для сомнений, раскаяния или поиска альтернатив уже не оставалось.

Ровно в восемь вошла сестра.

Когда она открыла рот, чтобы произнести «Доброе утро!» или что уж там говорят медсестры по утрам, Виржиния прошипела:

– Тсс!

Рот медсестры захлопнулся с удивленным щелчком, она нахмурила брови, подошла в сумеречном свете к постели Виржинии, склонилась над ней и сказала:

– Так, ну и как мы…

– Тсс! – прошептала Виржиния. – Извините, не хочу его будить. – Она мотнула головой в сторону Лакке.

Сестра кивнула и понизила голос:

– Понятно. Но мне нужно померить вам температуру и взять анализ крови.

– Хорошо. А вы не могли бы… выкатить его отсюда?

– Выкатить?.. Так мне его разбудить?

– Нет. Просто выкатить его кровать.

Сестра взглянула на Лакке, будто решая, возможно ли вообще то, о чем ее просят, затем улыбнулась и ответила, покачав головой: