Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

он не знает, что значит поступать неправильно. Никогда не заставляйте его говорить: «Прости меня»… Совершенно безнравственный в своих поступках, он не может сделать ничего нравственно плохого и не заслуживает ни наказания, ни упрека… Сначала предоставьте зародышу его характера свободу проявляться; не сдерживайте его ни в чем; так вы лучше увидите его таким, какой он есть на самом деле».53

Однако ему необходимо нравственное воспитание; без него он будет опасен и несчастен. Но не надо проповедовать. Если вы хотите, чтобы ваш ученик научился справедливости и доброте, будьте сами справедливы и добры, и он будет подражать вам. «Пример! Пример! Без этого вы никогда не сможете научить детей чему-либо».54 Здесь также можно найти естественную основу. И добро, и зло (с точки зрения общества) врождены в человеке; воспитание должно поощрять добро и препятствовать злу. Самолюбие универсально, но оно может быть изменено, пока не пошлет человека в смертельную опасность, чтобы сохранить семью, страну или честь. Существуют социальные инстинкты, сохраняющие семью и группу, а также эгоистические инстинкты, сохраняющие личность.55 Сочувствие (pitié) может проистекать из любви к себе (например, когда мы любим родителей, которые нас кормят и защищают), но оно может вылиться во многие формы социального поведения и взаимопомощи. Таким образом, некий вид совести представляется универсальным и врожденным.

Окиньте взглядом все народы мира, пролистайте все тома их истории; среди всех этих странных и жестоких форм поклонения, среди этого удивительного разнообразия нравов и обычаев вы везде найдете одни и те же [основные] представления о добре и зле…В глубине нашего сердца есть врожденный принцип справедливости и добродетели, по которому, несмотря на все наши максимы, мы оцениваем свои поступки или поступки других людей как добрые или злые; и именно этот принцип мы называем совестью».56

После этого Руссо разражается апострофой, которую мы найдем почти буквальным отголоском у Канта:

Совесть! Совесть! Божественный инстинкт, бессмертный голос с небес; верный путеводитель существа невежественного и конечного, но разумного и свободного, непогрешимый, судья добра и зла, делающий человека подобным Богу! В тебе заключается совершенство человеческой природы и нравственность его поступков; кроме тебя, я не нахожу в себе ничего, что могло бы поднять меня выше зверей, — ничего, кроме печальной привилегии блуждать от одного заблуждения к другому с помощью необузданного интеллекта и разума, не знающего принципов».57

Поэтому интеллектуальное воспитание должно происходить только после формирования морального облика. Руссо смеется над советом Локка рассуждать с детьми:

Те дети, с которыми постоянно разговаривают, кажутся мне исключительно глупыми. Из всех человеческих способностей разум… является последним и самым лучшим ростом, и вы хотите использовать его для раннего обучения ребенка? Сделать человека разумным — это камень преткновения хорошего образования, и все же вы утверждаете, что обучаете ребенка через его разум. Вы начинаете не с того конца».58

Нет; мы должны, скорее, тормозить умственное воспитание. «Держите детский ум [интеллект] в бездействии столько, сколько сможете».59 Если у него появятся мнения до двенадцати лет, вы можете быть уверены, что они будут абсурдными. И не стоит пока беспокоить его наукой: это бесконечная погоня, в которой все, что мы открываем, лишь усугубляет наше невежество и нашу глупую гордыню.60 Пусть ваш ученик на собственном опыте познает жизнь и работу природы; пусть он наслаждается звездами, не претендуя на то, чтобы проследить их историю.

В возрасте двенадцати лет можно начать интеллектуальное образование, и Эмиль может прочитать несколько книг. Он может перейти от природы к литературе, прочитав «Робинзона Крузо», ведь это история человека, который на своем острове прошел через различные стадии, через которые люди прошли от дикости к цивилизации. Но к двадцати годам Эмиль не прочтет много книг. Он будет полностью игнорировать салоны и философов. Он не будет интересоваться искусством, ведь истинная красота — только в природе.61 Он никогда не станет «ни музыкантом, ни актером, ни писателем».62 Скорее, он приобретет достаточные навыки в каком-нибудь ремесле, чтобы зарабатывать на жизнь своими руками, если это когда-нибудь понадобится. (Многие безработные эмигранты тридцать лет спустя будут сожалеть о том, что смеялись, как Вольтер, над «gentilhomme menuisier» — джентльменом-плотником Руссо.63) В любом случае Эмиль (хотя он и является наследником скромного состояния) должен служить обществу либо вручную, либо умственно. «Человек, который ест в праздности то, что не заработал, — вор».64

2. Религия

Наконец, когда Эмилю исполнится восемнадцать лет, мы сможем поговорить с ним о Боге.

Я знаю, что многие из моих читателей будут удивлены тем, что я прослеживаю путь моего ученика через его ранние годы, не говоря с ним о религии. В пятнадцать лет он даже не будет знать, что у него есть душа; в восемнадцать он, возможно, еще не будет готов узнать о ней….. Если бы мне нужно было изобразить самую душераздирающую глупость, я бы нарисовал педанта, обучающего детей катехизису; если бы я хотел свести ребенка с ума, я бы заставил его объяснить, чему он научился в катехизисе….. Несомненно, нельзя терять ни минуты, если мы должны заслужить вечное спасение; но если для его получения достаточно повторения определенных слов, то я не вижу причин, почему бы нам не посещать небеса вместе со скворцами и сороками, так же как и с детьми.65

Несмотря на эту прокламацию, которая привела в ярость архиепископа Парижского, Руссо теперь направил свои самые острые стрелы на философов. Представьте себе Вольтера или Дидро, читающих это:

Я обратился к философам…Я обнаружил, что все они одинаково горды, самоуверенны, догматичны; даже в своем так называемом скептицизме они утверждали, что знают все, ничего не доказывали, насмехались друг над другом. Эта последняя черта… поразила меня как единственный пункт, в котором они были правы. Хвастуны в нападении, они слабаки в защите. Взвесьте их аргументы — все они разрушительны; посчитайте их голоса — каждый говорит только за себя…Нет ни одного из них, кто, если бы ему случилось обнаружить разницу между ложью и истиной, не предпочел бы свою собственную ложь истине, которую открыл другой. Где тот философ, который не обманул бы весь мир ради собственной славы?66

Продолжая осуждать нетерпимость, Руссо, в отличие от Бейля, осудил атеизм как более опасный, чем фанатизм. Он предложил