Знахарь-2 или профессор Вильчур - Тадеуш Доленга-Мостович

— Но не всегда, не всегда, — мягко поправил Вильчур.

— А кроме того, не понимаю…

Он прервал ее:

— Согласуем это в другой раз, а сейчас я должен одеваться.

После ее ухода он быстро оделся и спустя пять минут появился в пальто с чемоданом в руке. Уже в сенях проинформировал Люцию в нескольких словах по делам больницы, затем сердечно поцеловал ей руку и вышел на крыльцо, где его уже ждала пани Добранецкая. Через густую стену дождя они подошли к большой машине старого образца, но очень удобной и на высоких рессорах. Несмотря на дорожные ухабы и грязь, машина шла ровно. Опытный водитель ловко объезжал опасные выбоины.

Пани Добранецкая пыталась завязать с Вильчуром разговор. И хотя он отвечал односложно, она продолжала искать новые темы. Наконец, он сказал:

— Я очень устал, попытаюсь вздремнуть.

Она поняла и тотчас умолкла.

Правда, пока о сне не могло быть и речи. Однако, когда спустя час машина выбралась с тракта на шоссе, профессор Вильчур, откинувшись на подушки сиденья, закрыл глаза и уснул. В аэропорт они прибыли за час до вылета самолета. Свободное время Вильчур посвятил написанию письма Люции, вспомнив некоторые вопросы, о которых при выезде забыл.

Спустя два часа они были уже на варшавском аэродроме и прямо из Океньтя поехали в клинику. Когда машина остановилась у входа, Вильчур не сразу сумел выйти: его внезапно покинули силы. При виде здания, в котором он провел столько лет, клиники, которую он сам создал, у него сжалось сердце. Опустив голову, он вошел и сразу из холла направился в свой прежний кабинет. Пани Добранецкая, которая опередила его, успела уже кому-то сообщить о его приезде. В течение минуты на всех этажах уже знали об этом. Знали все, но никто не хотел этому верить. Встретить Вильчура выбежал и Ранцевич, доктор Михаловский, Котковский и другие врачи. Его окружили, ему пожимали руку и не могли поверить собственным глазам.

Было что-то трагически неправдоподобное в том, что этот человек решился на столь великодушный шаг, на сверхчеловеческое самопожертвование.

Когда узнали, что пани Добранецкая вместе с Кольским отправилась в Радолишки, чтобы умолить Вильчура приехать, все пожимали плечами: никто ни на мгновение не допускал, что Вильчур согласится. И только Ранцевич, который давно и лучше всех знал профессора, сказал:

— Люди меняются. Может, и он изменился, а если не изменился, то не стоит терять надежды.

Спустя минуту добавил:

— Другое дело, нужен ли будет его приезд. Добранецкий может не дожить до утра, да и операция… Я сравнил бы эту операцию с лотереей, в которой нет ни одного выигрышного билета.

И действительно, за последние сутки состояние Добранецкого резко ухудшилось. Больной почти все время был без сознания, а в минуты, когда оно возвращалось к нему, хрипел от боли, так как уже ничего не мог произнести. Появились и новые симптомы болезни: он терял слух и зрение. Хотя освещение усилили, он не различал лица стоявших рядом. Теряя слух, требовал, чтобы говорили громче.

Прежде чем пойти к больному, профессор Вильчур провел длительную беседу с Ранцевичем и с теми врачами, которые наблюдали Добранецкого. Вильчуру представили обширное и старательно подготовленное описание болезни, а также выписку проведенных исследований и анализов. Он должен был признать, что они учли все. Были отмечены все симптомы, не исключая даже таких, которые в данном случае не имели никакого значения, таких, которые лечащий врач не мог объяснить. Располагая таким обширным материалом, Вильчур смог сделать заключение о заболевании и состоянии больного. Содержащиеся диагнозы и выводы участников консилиумов, казалось, выражали единое мнение о том, что в области мозжечка (по мнению Колемана, между мозжечком и мозговой корой) появилось новообразование, возникшее в результате вырождения тончайшей ткани или мягкой мозговой оболочки.

Такого же мнения придерживался и Ранцевич. При этом он добавил, что, по предположению самого Добранецкого, корни опухоли находятся где-то в области эпифиза, а это говорило о том, что первые симптомы болезни связаны с нарушением обмена веществ. Первоначально Добранецкий, как и другие врачи, которые его осматривали, относили это за счет плохого функционирования печени.

— Да, — сказал Вильчур. — Мне кажется, что Добранецкий прав: плохая работа печени очень часто бывает вторичной на фоне недостаточной секреции шишковидной железы. И если новообразование гнездится там, то удаление его будет очень трудным. Поражены слух и зрение, а также мозжечок. Значит, новообразование идет в разных направлениях.

Он задумался, а Ранцевич спросил:

— Имеет ли смысл операция в сложившейся ситуации?

— Не знаю, посмотрю, — ответил Вильчур. — Я хочу осмотреть его сейчас.

Добранецкий был в сознании, однако Вильчура не узнал, а профессор сразу же отметил у больного важный симптом, который не был записан в истории болезни: расширенные зрачки. Это давало основания предположить, что ухудшилась работа гипофиза, так как расширение зрачков могло быть лишь результатом чрезмерной работы надпочечников, регулируемой гормонами гипофиза. Значит, новообразование должно быть большим, если его давление воздействует на гипофиз. А это, в свою очередь, означало, что Сильвиев водопровод прижат, и соединение между третьим и четвертым желудочком прервано.

Дальнейшее обследование ничего нового к диагнозу Вильчура не добавило. Поскольку сердце работало достаточно ритмично и давление не опускалось ниже 100, профессор заключил, что можно делать операцию.

Весть об этом тотчас же разнеслась по всей клинике. Так как левая рука Вильчура была неподвластна ему и он не мог сам проводить операцию, то оперировать должен был доктор Ранцевич, а ассистировать специалисты по хирургии мозга из клиники доктора Хеннеберга в Познани. Сам доктор Хеннеберг уже неделю находился в Варшаве.

Операция была назначена на десять часов вечера. Вильчур с Ранцевичем и Хеннебергом закрылись в анатомическом кабинете, где Вильчур на модели мозга начал детально разъяснять свое мнение по поводу положения и размещения новообразования.

Разумеется, до вскрытия черепа все это опиралось только на его гипотезы, но оба слушателя старались не упустить ни одного слова из его пояснений, потому что оба верили в то, что гипотезы Вильчура вытекают из его удивительной интуиции, интуиции, граничащей с гениальностью.

— Так, мне кажется, выглядит ситуация, — закончил он. — Я согласен, что операция очень сложная и остается мало надежды на ее благополучный исход, тем более что несколько разрезов, а точнее, восемь или десять нужно будет выполнить вслепую, доверяя лишь своему чувству прикосновения.