Знахарь-2 или профессор Вильчур - Тадеуш Доленга-Мостович

Минута шла за минутой, длинные, как столетия. Присутствующие переводили взгляды с рук Вильчура на его прищуренные глаза и сосредоточенно сведенные брови.

Где-то внизу пробило одиннадцать раз. Маленькая ложечка погрузилась глубоко и едва уловимыми движениями исследовала полость. Поиск продолжался достаточно долго. Наконец, ложечка со звоном упала на стеклянную плиту, а ее заменил маленький узкий нож с коротким острием.

Присутствующие замерли. Неожиданно среди белых извилин показалось несколько капель прозрачно-мутноватой жидкости. Заметив это, Хеннеберг решил, что Вильчур прервет операцию, потому что было ясно, что где-то разрезана мозговая оболочка.

Профессор, однако, операцию не прервал.

— Неужели не видел? Неужели не заметил? — подумали одновременно Хеннеберг и стоящий за ним Ранцевич.

Невыносимый жар юпитеров, казалось, был угрожающим.

Вдруг Вильчур погрузил два пальца между раздвинутыми полушариями и медленно достал изнутри что-то напоминавшее морскую звезду лилового цвета с желтыми краями.

Доцент Бернацкий тотчас же подал ему увеличительное стекло, и Вильчур внимательно миллиметр за миллиметром осмотрел удаленную опухоль. В нескольких местах были повреждения и царапины, но можно было сказать, что она была удалена полностью, что внутри ничего не осталось.

— Можно закрывать, — охрипшим голосом сказал Вильчур.

Медсестра приблизилась к нему, держа банку с формалином. Профессор протянул руку, чтобы бросить туда новообразование, но не попал, и кусок синюшного мяса упал на пол. Рука опять дрожала.

Бернацкий и Жук приступили к работе. Вильчур молча направился в гардероб и тяжело опустился на стул. Он чувствовал себя нечеловечески измученным и нервно истощенным. Операция длилась один час и пятьдесят восемь минут. В гардероб вошел Хеннеберг, а за ним Ранцевич и другие хирурги. Никто не обмолвился ни единым словом. Молча снимали халаты, перчатки, и маски. Хеннеберг помог переодеться Вильчуру,

Лишь после длительного отдыха Вильчур спустился вниз в свой прежний кабинет. Вскоре здесь собрались все. Только сейчас Бернацкий спросил:

— Пан профессор, вы считаете, что он будет жить?

— Не знаю, — ответил Вильчур.

— Но ведь операция удалась.

— Теоретически да. Однако я не могу быть уверен в том, не поврежден ли мозг с внутренней стороны. Это во-первых. А во-вторых, не опоздали ли мы с операцией? Об этом мы узнаем лишь после того, как он проснется после действия наркоза.

Он обратился к Ранцевичу:

— Вы распорядились, чтобы больному ввели общеукрепляющие средства?

— Разумеется, профессор.

Вильчур встал.

— Ну, в таком случае я пока здесь больше не нужен, — сказал он. — Я голоден, до свидания.

Бернацкий и Ранцевич начали просить его остаться, но он категорически отказался:

— Спасибо вам большое, коллеги, но у меня другие планы.

У него не было никаких планов, просто он хотел остаться один.

Вильчур зашел в небольшой ресторанчик, съел там ужин и пошел в самый близкий и дешевый отель, куда ранее отправил свой чемодан. Прежде чем пойти отдыхать, он узнал у портье, что поезд на Вильно отправляется завтра в десять часов утра и что это самый удобный поезд, потому что скорый. Однако Вильчур никуда не спешил и поэтому решил ехать пассажирским в двенадцать часов.

Он не собирался оставаться в Варшаве дольше, не было у него ни планов, ни желания. Правда, на следующий день он должен был все-таки навестить Добранецкого и проверить его состояние. Он хорошо знал, что если Добранецкий переживет сегодняшнюю ночь, то угроза смерти уже миновала.

По сельскому обычаю он встал очень рано, съел завтрак, который подала ему заспанная горничная, и пошел в клинику. Дежурный врач встретил его приятной вестью.

— Добранецкий жив, пан профессор. Я просто не знаю, как поздравлять вас. За время моей пятнадцатилетней практики я еще не присутствовал на такой операции. Вы волшебник, пан профессор.

Вильчур махнул рукой.

— Бросьте, коллега. Просто многолетний опыт и немного врожденных способностей. Ни то, ни другое не является моей заслугой. Вы мне лучше скажите, как состояние больного.

Врач сделал подробный отчет, закончив тем, что в настоящее время Добранецкий спит. Во время этого разговора приехал Ранцевич, и они с Вильчуром отправились на второй этаж.

Добранецкий действительно спал. У изголовья сидела медсестра. Он дышал спокойно и ровно. Исхудавшее за время болезни лицо свидетельствовало о сильном истощении организма. Когда Вильчур нащупал пульс, веки больного задрожали. Он пришел в сознание и сразу узнал Вильчура. На его мертвенно-бледном лице появился жалкий румянец.

— Так вы все-таки приехали, — еле слышно произнес больной. — Какое это великодушие с вашей стороны… Я так болен, что не могу собраться с мыслями. Я думаю, что для меня нет спасения… Я верю только вам… Решите сами, можно ли и нужно ли делать операцию.

Ранцевич усмехнулся.

— Операция уже проведена. Веки Добранецкого задрожали.

— Как это?.. Проведена?…

— Да. Профессор Вильчур оперировал пана вчера вечером, и, слава Богу, операция удалась.

Больной закрыл глаза, а Ранцевич добавил:

— Вы будете жить.

Из-под плотно сжатых век Добранецкого текли слезы. Прошло несколько минут, прежде чем он открыл глаза и посмотрел на Вильчура так, точно ждал от него подтверждения.

— Вы будете жить, — кивнул головой Вильчур. — Ваш собственный диагноз был правильным. Новообразование действительно появилось в области эпифиза, но его разветвления протянулись к мозжечку и под оба полушария. Нам удалось удалить все. По всей вероятности, через недели три вы будете здоровы.

Спустя минуту Добранецкий сказал:

— Не знал… Не представлял, что человек может быть способен на подобное всепрощение.

Веки Вильчура задрожали. Глаза заблестели, но тотчас же погасли. Вильчур ничего не ответил.

— Не умею выразить благодарности, которую чувствую, — произнес после паузы Добранецкий. — Даже… даже от вас не ожидал такого.

Вильчур кашлянул.

— Ну, мне пора. Желаю благополучного выздоровления и до свидания.

Он кивнул головой, повернулся и вышел из палаты. В коридоре его ждала пани Нина. Она бросилась к нему с благодарным лепетом, схватила за руку, плакала и смеялась попеременно, хаотично рассказывая ему о ходе операции, точно не понимая, что он лучше и больше может об этом рассказать. Наконец, она немного успокоилась и спросила:

— Пан профессор, а правда, что Ежи будет жить?

— Правда. Ему уже ничто не угрожает.