Беспощадная истина - Майк Тайсон

Настало время выбирать присяжных из числа равных мне по социальному статусу. Единственная проблема заключалась в том, что тогда в штате Индиана существовали официальные списки учета избирателей для формирования списка присяжных заседателей. Поскольку большинство черных не голосовало, они не могли быть кандидатами в присяжные. После моего дела было разработано еще одно Правило Тайсона, которое изменило эту ситуацию. А тогда из 179 человек, названных в качестве кандидатов в присяжные, 160 были белыми. У Фуллера и его команды были проблемы даже с выбором жюри. У них не было опыта в этом, ведь в федеральном суде выборами жюри занимается судья, а Гаррисон был мастером в этом деле. Он мог с легкостью расспрашивать кандидатов в присяжные заседатели, пудрить им мозги, уточнять, не жили ли они рядом с большим универмагом «Уол-март» на автомагистрали между штатами. Что касается Фуллера, то он не умел общаться с присяжными со Среднего Запада, он не знал даже, как подступиться к ним.

Фуллер был настолько упрям, чтоб даже не стал нанимать эксперта по выборам присяжных. Как результат, в жюри попал бывший морской пехотинец по имени Тим. Позже один из присяжных признался, что Тим был «гораздо консервативнее нас, более прямолинейный, настоящая деревенщина». Этот парень станет старшиной присяжных и сыграет более существенную роль в том, что меня осудят, чем кто-либо другой.

Если некоторые считают, что в 90 процентах случаев исход дела определяется уже при вступительных речах, то в данном случае такого не наблюдалось. Вступительная речь Гаррисона длилась сорок пять минут. Можно было подумать, что он зачитывал книгу «Пятьдесят оттенков серого»[167]:

– Он улыбался ей. Его голос был низким, иным, чем прежде. Он раздвинул ее ноги и вонзил в нее свои пальцы. Она закричала от боли. Сейчас не действовал чудесный фактор медицинского, анатомического или физиологического проявления человеческой чувственности, когда женская особь человеческого рода смазывается при сексуальном возбуждении, и она пришла в ужас. И когда эти большие пальцы вошли в нее, это причинило ей сильную боль, и она закричала: «Не надо!»

– Она спрыгнула с кровати, быстро схватила свою одежду, вытирая слезы, натянула ее на себя, пытаясь наряду с одеждой обрести и чувство собственного достоинства, и спросила: «Лимузин все еще там, внизу?» Он ответил: «О-о, ты можешь остаться, если хочешь». Она сказала: «Зачем? Чтобы ты сделал это снова?»

По сравнению с Гаррисоном Фуллер был сухим критиканом. Он пытался представить Дезире как искушенную и многоопытную для ее лет девицу, в отличие от образа милой невинной девчушки, нарисованного обвинением, однако Гаррисон в ходе этой речи заявлял протесты. Фуллер отметил некоторые существенные противоречия в рассказах Дезире разным девушкам. Так, одним она сказала, что кричала, другим – что она этого не делала. Одной подруге она сказала, что я напал на нее в кровати, другой – что у нас был секс на полу. Это звучало так, словно она по ходу дела сочиняла свою историю. Но Фуллер совершил серьезную ошибку во время своей вступительной речи. Он пообещал, что жюри услышит меня. В подобных случаях так не делается. Некоторые считали, что версия государственного обвинения была настолько слабой, что мы могли бы вообще не вызывать никаких свидетелей, просто отдыхать – и получили бы оправдательный вердикт. Но он пообещал им меня, следовательно, я должен был свидетельствовать. Что еще хуже, на протяжении всей своей вступительной речи Фуллер ни разу не обратился ко мне. Ни прикосновения к плечу, ни взгляда в мою сторону – ничего, что показало бы отношения между адвокатом и его клиентом. Это проходят на первом курсе юридического колледжа.

«Присяжные не видели слаженной работы команды стороны защиты, они слышали лишь громогласного адвоката из другого штата, первое впечатление от которого было – настоящий «сухарь»». Это не мои слова, это высказывание Марка Шоу.

Гаррисон вначале вызвал соседку Дезире по номеру, затем саму Дезире. Закон об информационной защите жертв изнасилования позволил ей предстать застенчивой, наивной студенткой колледжа, преподающей по выходным в воскресной школе и поющей в церковном хоре. Она утверждала, что, когда я предложил ей выйти к лимузину, она отказывалась, пока я не пообещал, что мы совершим «осмотр достопримечательностей». Да, в два часа ночи в Индианаполисе можно много чего увидеть. Я был там недавно во время сольного шоу и убедился, что единственное, что можно увидеть в районе отеля «Кантербери», – это амбулаторных шизофреников, бездомных и, если повезет, то потрепанную шлюху.

Дезире повторила историю о том, что мы не целовались и не держались за руки, что я не проявлял никаких признаков любви, а лишь затащил ее в постель и стал грубым и низким. Она повторила, что затем она пошла в туалет, сняла со своих трусиков прокладку и выбросила ее. «У меня была прокладка в сумочке, но я подумала, что могла бы положить ее позже».

Она утверждала, что, когда она вернулась, я зажал ее, снял с нее топ, спустил с нее шорты и трусики и вставил два пальца в ее влагалище. Затем я вошел в нее. Она сказала, что на следующий вечер рассказала матери о том, что произошло, и они позвонили по 911.

Гаррисон считал, что она свидетельствовала весьма впечатляюще. Другие не были так уверены. Некоторые журналисты полагали, что она была слишком «стоической», один из них даже написал, что она выглядела «немного чопорной» и «почти идеальной». Еще до суда Гаррисон пригласил другого адвоката, Роберта Хаммерля, чтобы устроить ей условный перекрестный допрос и посмотреть, как она будет вести себя при психологическом давлении на нее.

Хаммерль начал задавать ей вопросы, касавшиеся неправдоподобных моментов, которые он усмотрел в деле.

– Послушайте, вы встречались с Майком Тайсоном, вы видели, как он ухаживает за девушками, вы дали ему свою фотографию в купальном костюме… Неужели вы не предполагали, что у него на уме был секс? – спросил он Дезире.

– Нет, – ответила она.

– Он позвал вас в середине ночи, и вы спустились к его лимузину. Когда вы подошли, он поцеловал вас. Неужели и тогда вам не пришло в голову, что у него на уме был секс?

– Нет.

– Потом вы поехали в отель, вошли к нему в номер, сели на его кровать. Вам и тогда не пришло в голову, что он хотел заняться с вами сексом?

– Нет.

– А когда он сказал: «Ты меня возбуждаешь!», вы тоже не думали, что у него на уме был секс?

– Нет.

Он продолжал, расспросив ее и о прокладке на трусиках.

– Все это было нелогично, – сказал Хаммерль Гаррисону, – но такова история в ее изложении, и она придерживается ее. У меня в целом осталось впечатление, что она сражалась со мной. Мне сказали, что там была наивная восемнадцатилетняя леди, но я ушел с ощущением, что, когда это происходило, там был некто гораздо сильнее, кто не позволил мне отследить ее действия. Я не могу понять, как все это согласуется с той массой наивных ошибок, которые она, как предполагается, совершила.