Неизвестные Стругацкие. От «Града обреченного» до «"Бессильных мира сего» Черновики, рукописи, варианты - Светлана Бондаренко

Роберт спустился по лестнице. (Здоровенный битюг в оранжевой фуфайке поверх камуфляжа старательно орудовал метлой, сметая со ступеней нападавший с утра снежок.) Подошел к машине, сел рядом с Тенгизом. В машине было тепло и попахивало какими-то маслами-смазками. Тенгиз посмотрел на него с сочувствием и даже с состраданием, достал пачку «кента», предложил — Роберт помотал головой. Закурить сейчас было бы весьма своевременно, но именно поэтому делать этого было нельзя…Кому нужны эти ваши мировые проблемы, думал он, адресуясь к страхагенту-владельцу. Оставьте мир в покое и займитесь собственными персональными делами. И всем станет легче… Он понимал, что сэнсей не согласился бы с этим рассуждением. Сэнсею тоже не давал покоя этот мир, слишком неудачно скроенный, чтобы в нем просто жить, не пытаясь переменить выкройку. Но сэнсею я верю. А Лахесису (Лахесису! — он вспомнил вдруг, как называл страхагента сэнсей), а Лахесису нет. Я не верю тем, кто претендует проводить меня через превратности судьбы. Оставьте меня с моей судьбой наедине, и мы с ней как-нибудь да разберемся… Он понимал, что хорохорится. Ни черта не годен был он разбираться один на один со своей судьбой. И никто из нас не годен, подумал он. Даже Тенгиз-психоратор. Сэнсей как-то сказал с горечью (в ответ на какой-то дурацкий упрек): «А я сейчас все плохо делаю. Я даже сплю плохо». Это про нас про всех тоже. И особенно плохо все мы распоряжаемся своею судьбой. Дилетанты. Никакошенького профессионализма…

И чуть позже по тексту в черновике:

На обширное крыльцо вышел и сразу же зябко обхватил себя руками сэнсей, и он был не один. Страхагент Лахесис вышел вместе с ним, и они остановились на самой верхней ступеньке, продолжая разговор. У обоих была плохая артикуляция, и Роберт сумел прочитать по губам только странную фразу Лахесиса: «…Наши ребятишки друг друга не любят почему-то. Аятолла. Ядозуб…» И ответ сэнсея: «Естественно. Мы ведь тоже…» Тут они оба повернулись спиной к машине, и Роберт перестал видеть их рты.

Роберт вспоминает, как к сэнсею приходил человек Аятоллы, но в черновике приводится только их разговор относительно Интеллигента, а в чистовике Автор подносит еще одну подсказку, прямо-таки отгадку: «…они, видимо, заговорили о деталях (И ТЕПЕРЬ ПОНЯТНО, О КАКИХ: КАК ПОЭФФЕКТИВНЕЕ УЩУЧИТЬ БЕДНЯГУ РЕЗАЛТИНГ-ФОРСА), — во всяком случае, Роберт был тут же отослан готовить кофе по-турецки…»

И тут же, по окончанию воспоминания, продолжается диалог Роберта с Тенгизом. В черновике речь заходит об Интеллигенте:

Все равно жалко, — сказал вдруг Тенгиз. Конечно, жалко, — согласился Роберт. — Он мне всегда нравился. Настоящий интеллигент, большая в наше время редкость.

— Да я не о нем! — сказал Тенгиз с досадой. — Блин. Я о бедолаге нашем, о Ядозубе.

В чистовике речь идет опять о Вадиме, подсказка продолжается:

— Все равно жалко, — сказал вдруг Тенгиз.

— Конечно, жалко, — согласился Роберт. — Он столько намучился, бедняга, и все коту под хвост. Но зато он научился поворачивать трубу!

— Какую трубу?

— Большого диаметра.

— Да я не о нем! — сказал Тенгиз с досадой. — Блин. С ним все ясно. Я о бедолаге этом, о Ядозубе.

Помимо крупных изменений тексты черновика и чистовика отличаются и мелкой, точечной правкой.

Уточняется название препарата, которым лечили клиента Работодателя Полиграфа: в черновике напечатанное «трам-тарара-зитама» правится рукописно на «диклофенака».

Желание Полиграфа «прилечь» в чистовике уже звучит так: «прикорнуть минуток хоть на десять».

Дух, висевший в вестибюле дома для престарелых, в черновике Полиграф характеризует как «больничный», в чистовике: «некий незнакомый, но крепкий дух, не больничный какой-то, скорее, зоологический или ботанический…»

Образная речь Алексея Матвеевича (Великого Целителя) в чистовике еще более разнообразится, добавляются: «Корысть наживы» (фраза из серии «терпеть ненавижу»), «Тебе что — мозги в голову ударили?..»

О самом же рассказе целителя в оценку Полиграфа добавляется: «Подвирает он там, не пойму только в чем…» А на вопрос Полиграфа, сколько раз Работодатель общался с целителем, следует ответ, который правится: сначала «Сегодня — в четвертый», затем «Сегодня — в третий раз».

Устанавливается обращение учеников сэнсея друг к другу: в правке неоднократно появляется обращение «брат».

В рассказе о предсказаниях сэнсея в троллейбусе правится год во фразе «а в две тыщи шестом будет ядерная война с террористами»: в черновике был 2003 год, в чистовике — 2004.

Квартира сэнсея в черновике четырехкомнатная и характеризуется как «большая», в чистовике правится — шестикомнатная и «гигантская».

В разговоре Тенгиза и Роберта-Винчестера уточняется: не просто «пятница на носу», а «выборы на носу».

Правится размышление Роберта о Тенгизе: вместо «Сейчас можно использовать его разве что только в тех случаях, когда надо удалить препятствие…» — «Сейчас он годен разве что удалить препятствие…»

Ядозуб советует Вадиму: «…напрягись! Присядь, надуйся и организуй ему рейтинг». «СООТВЕТСТВУЮЩИЙ рейтинг» — правит Автор.

Ядозуб «придвинул к себе папку с письмами» — К СЕБЕ правится на ПОБЛИЖЕ.

Правится псевдоцитата, придуманная Тенгизом. В черновике: «Прощайте, други, жить я боле не могу: судьбы рука сломала души ногу…» В чистовике: «Прощайте, други, навсегда, страдать я боле не могу: судьбы рука сломала любви ногу…»

Правится описание взгляда Есаула: «Молча смотрел прозрачными глазами, которые у него вдруг сделались неподвижные…» «Как у пресмыкающегося» — в черновике, «как у фотографии» — в чистовике.

Уточняется время: «прибаутки ДМБ-девяносто» правятся на «прибаутки-фенечки ДМБ-восемьдесят пять». Переносится часть разговора всей «команды» на полстраницы позже.

Таракан, вызванный Вельзевулом, бежит по столу зигзагом — «бешеным» в черновике, «сумасшедшим» в чистовике.

Добавляется пафоса во фразе «в защиту чести и достоинства» — «в защиту НЕЗАПЯТНАННОЙ чести и достоинства».

Добавляется настроение. Утро удовлетворенного Вадима. В черновике: «Он стоял на кухне перед окном, поедал бутерброд с яичницей и смотрел, как во дворе падает светлый медленный снег». «Он стоял на кухне перед раскрытым холодильником, поедал бутерброд с яичницей и смотрел, что бы еще такое из холодильника добыть. Во дворе за окном падал светлый медленный снег, было тихо и спокойно».

Белая фланелевая рубаха на сыне Эль-де-преза правится на клетчатую.

Это лишь краткий перечень, подтверждающий, что С. Витицкий так же тщательно работал с текстом, как и АБС ранее. Право же, хочется пожелать молодым авторам такого же тщания…

БМС вышел в 2003 году сразу в пяти изданиях: в журнале «Полдень, XXI век», в издательствах «Амфора» и «Вагриус», в 12-м, дополнительном томе собрания сочинений «Сталкера» и в «Мирах братьев Стругацких» (эта книга полностью повторяла 12-й том «Сталкера»). И если «сталкеровская» редактура была известна, то остальные издания еще не сверялись, поэтому было чрезвычайно интересно: в чем заключалась редактура этого нового романа в других издательствах? Сейчас, когда цензуры уже нет, как правили БМС?

Оказалось — никак. Мало того: даже редкие опечатки не были исправлены. Причина этого понятна — долгожданная книга, надо как можно быстрее ее выпустить, довести до читателя… Правильно ли это?

В авторско-издательских кругах уже давно существует полемика: нужен ли редактор? Некоторые сравнительно молодые, но уже добившиеся известности авторы требуют от издательства публикации «в авторской редакции»; другие — наоборот, сдают в издательство, по существу, черновики — «там поправят».

Современная жизнь многократно убыстрила движение свое. Авторы «бегом» пишут, издатели «бегом» публикуют, читатели «бегом» читают. Можно ли «бегом» прочесть БМС и понять сам роман? Сомневаюсь. Однако же, в самом романе заключительная глава называется: «Совершенно нет времени»…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Этим томом завершается цикл «Неизвестные Стругацкие: Черновики. Рукописи. Варианты», но не оканчивается сама серия «Неизвестные Стругацкие».

Мне выпала честь продолжить работу по обработке архива АБС, а именно: рабочих дневников и писем АБС друг другу.

Как известно, всю свою творческую жизнь АБС прожили в разных городах, в Москве и Ленинграде. Они регулярно (2–4 раза в год) встречались (сначала — в Ленинграде, где АН останавливался у матери; затем — в различных творческих домах отдыха; позже — БН приезжал в Москву) на неделю-две-месяц и именно в это время писали свои произведения и обговаривали идеи новых, следующих повестей. Рабочий дневник заполнялся ежедневно: задумки, планы, схемы, идеи, характеристики персонажей, перечни переделок… Иногда же запись за определенный день гласит только: «Сделано столько-то страниц. Вечером сделано столько-то».