Огненный скит - Юрий Любопытнов

— Иди, Василиса, — проговорил старец. — Всё, что мог я уже сделал. — Снял порчу с тебя.

— Что ты мелешь старик. Какая порча! Она занеможила по другой причине.

— Спасибо тебе, дедушка, — поклонилась старцу в ноги Василиса. — Век не забуду.

— Ещё спасибо говорит, — продолжал изрыгать злость Антип. — Ты не знаешь, какие он чары ночью напускал. Я не спал и всё видел. Колдун он и есть колдун…

— Идите с Богом, — сказал старец. — Тебе, Антип, крест тяжкий нести всю жизнь. Ты большой грешник. Не отмолишь ты свои грехи.

Антип вытащил из-за пазухи смятые несколько банкнот мелкого достоинства.

— На тебе деньги за постой, что я под телегой спал.

— Не надо мне твоих денег, — отвёл руку Антипа старец в сторону. — А не пригласил тебя я к очагу, чтобы не осквернял ты чистоты моей хижины. Уходи!

Антип ухмыльнулся, спрятал деньги и, взяв Василису за руку, повлёк к лесу. Она несколько раз оглядывалась. Старец сошёл со ступенек и стоял возле хижины, левой рукой опираясь на посох, а правую подняв для крестного знамения, но так и не свершил его, остановившись на полпути.

Глава третья

Глухонемая

Обратную дорогу Антип был хмурый и не разговорчивый. А Василиса, наоборот, была весела, словно заново родилась и щебетала, говоря разные нелепости, словно хотела выговориться за всё время болезни. Антипу наскучило слушать её болтовню — она мешала его мыслям, — и он оборвал жену:

— Хватит благоглупости говорить. Надоело слушать…

— Что ты такой злой, — попеняла ему Василиса. — С самого утра не в духе. На старца накинулся. Он мне помог, а ты собак на него напустил. Не гоже, Антип, так с людьми поступать.

— Я знаю, что гоже, а что негоже, — скривил губы Антип. — Заладила одно и то же: старец, старец. Колдун он первостатейный старец твой. Это чары он на тебя напустил и на меня тоже, а, помяни моё слово, приедем и опять всё так будет.

— Что ж ты такое говоришь, — всплеснула руками Василиса и неподдельный страх выразили её глаза. — Грех так говорить… Ты не хочешь, чтоб я выздоровела?..

Антип не ответил и отвернулся, глядя на зелёные воды реки.

Он и сам не мог понять, что с ним происходит. Словно шлея под хвост попала. Несёт его куда-то, будто волна то ли злости, то ли ненависти, то ли ещё чего рождается незнамо отчего в душе и вырывается наружу. И нет такой силы, чтоб её остановить, хотя, признался сам себе Антип, ему даже нравилось быть таким, самим по себе, что он злился на Василису, что она жива-здорова, на старца, который по всем статьям помог ей. Особенно на старца, хотя и видел-то он его в первый раз. И не злился, а почему-то невзлюбил его с самого начала, неприязнь или другое нехорошее чувство отталкивали от старика, хотя не было видимых причин, чтобы серчать на него. Подспудно у Антипа рождались неосознанные, невнятные мысли, вернее, их обрывки, никак не могущие связаться в одно целое. Он подсознаньем чувствовал или предполагал, что он в чём-то провинился перед старцем, но в чём и где, когда, если он его впервые увидел.

За грехи, говорит, твои расплачивается жена твоя. Если подумать тяжелейшие грехи совершил Антип. Не помог Изоту выбраться из трясины, а мог бы, молил он его о помощи — не сделал шага навстречку. Барину больному ускорил смерть… Захара под горячую руку отправил на тот свет, на нём смерть его, и эта ещё глухонемая, будь она неладна. Действительно грехов накопилось… Но он однако не особенно переживаал за это до слов старца, а теперь как бы совестно. Ну и что же идти в полицейский участок и во всём признаться?..

Василиса умолкла. Привалясь к борту лодки, она заснула. На щеках играл свежий здоровый румянец, улыбка трогала губы… Антип тоже решил немного передохнуть, вытащил вёсла из уключин, положил их на дно и предался мыслям. Можно было не грести. Лодка плыла по течению и хоть оно было неспешное, двигалась заметно. Плескалась вода о борта, словно убаюкивала их ласковым прикосновением, солнце припекало, со всех сторон тянуло свежестью.

Антип растянулся на дне, положил фуражку на лицо, чтобы солнце не слепило глаза, и предался думам. Непрошенные мысли лезли в голову, копошились там, беспокоя его. Почему-то отчётливо вспомнились последние два года. Может быть, потому, что не совсем зажили в душе события, произошедшие за это время.

После того, как он выкрал грамоту у барина, жизнь его, как он посчитал, не задалась, всё пошло сикось накось. Ну и что из того, что у него в потайном месте лежал кусок кожи с письменами, которые он не мог разобрать, как ни старался, лишь в общих чертах понял, что в скиту закопаны сокровища. Была дана и карта, где они спрятаны. Карту он хорошо изучил и знал её на память. Но скит большой, в каком месте закопан клад? Ему казалось, в том месте, куда вели прерывистые линии и где был изображён отчётливо видимый восьмиконечный крест. Он твёрдо знал одно — надо копать в скиту, иначе клад не найдёшь. Однако копать в это время он не собирался, и эта мысль постепенно ушла на задний план.

Время было молодое, другие заботы жили в душе. Ему было за двадцать, пора было думать о женитьбе, а не о поисках золота, на которые, как он полагал, уйдёт много времени. А здесь ещё батюшка с матушкой стали его поторапливать: дескать, жизнь идёт, ты ещё не перестарок, но дело к тому движется, невест в округе хоть отбавляй, парень ты не красавец, но не бедный, эвон после нашей смерти какой куш достанется — мельница, не у всякого деревенского парня такое богатство. Пилили они его пилили, и он стал на полном серьёзе подыскивать будущую половину для брака.

Однако торной дорожки к запланированному счастью не получилось. Он и сейчас без дрожи не может вспомнить недавнее время, когда получил от жизни, первую в своей безмятежной жизни оплеуху, а скорее всего, тяжелый удар.

Присмотрел он себе в Дурове невесту Глафиру Кныкину, девку красовитую, из зажиточный семьи. Отец её Матвей Сидорыч Кныкин держал в деревне лавку, где торговал селёдкой, солью, спичками, чаем… Мужик был с характером, деревенские боялись его по причине резкого необузданного характера, но относились уважительно. Антип хоть и был неказист — длинён, рыж, с ухватками неуклюжими, но как говорили в народе, с лица не воду пить. Зато семья была уважаема. Глафира сначала не больно льнула к Антипу, были парни и покрасовитей, и по обходительней, но все как на подбор голь перекатная, а разбогатевший Кныкин не собирался отдавать дочь за бедноту. Чтобы она нос не воротила от Антипа, раза два проучил для острастки — ремнём по толстой заднице, приговаривая: «сама не писана красавица, вон рожа вся в угрях, а нос воротит. Иди замуж за Маврюту, но учти — в приданое получишь ушат с обечайкой да веник с шайкой».