Мечи и темная магия - Стивен Эриксон

— Досточтимый господин! Так несправедливо и незаслуженно пострадавший! Приношу свои глубочайшие, самые искренние и сердечные извинения, но все-таки я лучше сброшу вам полотенца и двадцать пять ликторов!

— Бросишь мне денег? Да я тебя на меч насажу! — Ярость раздирала Бронту глотку, он орал во всю мочь.

Воин запрыгнул на одну из громадных бочек с краской, которые стояли у кромки мостовой под опущенным грузоподъемником, и схватился за настил лесов. И полез прямо по внешнему краю — ведь сколько раз он карабкался под огнем неприятеля на отвесные стены, куда более опасные, чем эта.

— Я ужасно сожалею, глубоко сожалею, но не надо подниматься на мои леса, сударь! — Прокричав это, маляр исчез из виду.

Бронт почувствовал, как где-то вдалеке человек поспешно пробежал по ярусу конструкции, которую он сейчас штурмовал. Пробежал по самому верхнему ярусу, чтобы оказаться как раз над Бронтом. Теперь его лицо в цветных кляксах свесилось вниз прямо над головой Бронта. Воин, уже преодолевший три яруса и быстро поднимавшийся дальше, теперь видел лицо маляра гораздо отчетливее: похожий на хорька, с маленьким носом и узкими челюстями.

— Так ты говоришь, не подниматься на твои леса? — прокричал Бронт и полез еще быстрее.

Маратель стен снова исчез из виду, а затем появился с длинной тяжелой перекладиной от лесов, которую он сжимал посредине, — маляр перегнулся через край, держа перекладину. Этот бешеный хорек опаснее, чем кажется.

— Прошу вас, не поднимайтесь дальше! Умоляю вас! Мое раскаяние безгранично!

От негодяя его отделяло теперь всего два яруса, и Бронт лез, не снижая скорости. Еще три шага — и его руки сомкнутся на горле пачкуна.

Но неожиданно перекладина полетела вниз и ударила Бронта по предплечьям. Словно хороший таран, доска заставила воина разжать руки, и он понесся к земле спиной вперед.

Как и в ходе всего происшествия, реакции Бронта как будто бы отставали на полшага. И теперь его движения казались запоздалыми: только пролетев вниз тридцать футов, он начал переворачиваться, делая сальто назад, чтобы приземлиться на ноги. Наверное, у него бы даже получилось это, но на пути воина попалась огромная бочка с краской, водруженная на козлы. Бочка прервала сальто, и Бронт пробил крышку затылком и плечами. После чего ушел головой вниз в море пигмента, погрузившись до самых коленей и выбросив фонтан брызг, от которого толпа разом — хотя и с разным успехом — бросилась врассыпную.

Несмотря на то что все были забрызганы краской, короткая стычка между воином и маляром вызвала в толпе благоговейное молчание. И самым громким звуком, разнесшимся по всей улице, оказался топот ног маляра, спешно бегущего по лесам вниз.

— Друзья! Соседи! Помогите! Умоляю! Он же утонет! — выкрикнул маляр с шаткого настила прямо над пробитой бочкой.

— Так ведь он уже утонул! — прокричал кто-то. — Смотри!

И этажом ниже маляра ноги Бронта, обутые в сандалии, с закрытыми поножами лодыжками, судорожно взбрыкнули, а затем замерли, похожие на два гротескных цветка, торчащие из розово-лиловой лужи.

— Друзья! — воскликнул маляр. — Вы ведь все видели! Надеюсь, вы не станете меня винить?

— Никто тебя не винит, приятель. — От звука этого голоса вздрогнули все. До сих пор никто не замечал среди толпы этого человека: хрупкого сложения, с белой бородой, в потертом кожаном балахоне. — Дорогие горожане! С первого момента до последнего это было трагическое недоразумение. Не менее трагично и то, что пострадали улица и ваша одежда. Мой гражданский долг — компенсировать ущерб.

На пару секунд показалось, что день сделался темнее. Солнце из золотистого стало густо-медовым, предвечерний свет залил улицу, как будто бы уже настала пора зажигать фонари. Маляр, все еще стоявший на лесах над бочкой, заморгал, затем потряс головой.

А в следующий миг снова засиял полдень, толпа рассеивалась, негромкий гул многочисленных разговоров звучал так, словно никогда и не прерывался. Маляр не увидел ни единого пятна цвета мов на одежде сограждан и ни капли — на мостовой. Чужестранец улыбнулся ему:

— Ты не спустишься? Как тебя зовут? Я старейшина Кадастер из Каркман-Ра, и я полностью к твоим услугам.

— Я Пестроруб, мастер-колорист, к твоим услугам. Прошу, называй меня просто Руб.

Маляр спрыгнул на мостовую. Не слишком крупный, он производил впечатление человека выносливого и гибкого. На его лице читались обходительность и воспитанность. Кожа вокруг голубых глаз была обожжена солнцем и испещрена морщинками, как будто бы он все время щурился, рассматривая широкие фасады и представляя, какими новыми красками они засверкают.

— Руб, если ты мне поможешь, то я вытащу этого неудачливого господина. Дело в том, что я был с ним знаком, а здесь его больше никто не знает. Он был по-своему человек достойный, просто подверженный влиянию страстей.

— Ты поразительно великодушен, господин! Мне так жаль, что я невольно…

Новый приятель Руба развернулся и вежливо придержал возницу проезжавшей мимо пустой телеги, которая звучно громыхала окованными железом колесами. Старик о чем-то проникновенно заговорил с возницей, здоровенным детиной с соломенными волосами. По лицу парня медленно расползлось изумление. Приняв от мага увесистый кошель, он слез с телеги, выпряг небольшого титаноплода и погнал прочь. Кадастер поманил маляра рукой:

— Итак, Руб, может быть, мы с помощью твоей лебедки поместим эту бочку, а вместе с ней и несчастного Бронта на телегу? — Покончив с делом, Кадастер протянул руку, с чувством погладил Бронта по торчащей из бочки лодыжке и произнес нечто вроде надгробной речи: — Он был по-своему достойный человек. В конце концов, кто из нас без греха? Ну а теперь давай отвезем его ко мне в дом. — И маг махнул рукой на вход в то самое здание, верхний этаж которого красил Руб.

Мастер-колорист замер, ошеломленный. Он знал — и весь Геликс знал, — что этот дом, «Поместье», является роскошнейшей резиденцией, клубным домом для рантье, сделавших состояние еще при Старых Деньгах, и для удалившихся от дел аристократов. И еще он знал, что двери, на которые указал Кадастер, ведут в элегантный, застланный коврами холл, пусть и просторный, но все-таки не способный вместить широченную телегу, поскольку двери слишком узкие.

— Закатить телегу внутрь, господин?

— Ну, начнем с того, что перетащим оглобли через порог и посмотрим, можно ли проехать. Прошу!

Они перетащили оглобли через порог — едва потянули, и колеса как будто покатились сами — и вошли, но не в хорошо знакомое Рубу фойе клубного дома «Поместье», а в широкий коридор, вырубленный в скальной породе, темный наверху, но подсвеченный желтоватым светом снизу, как будто бы светились сами плиты, по которым они шагали. Телега мягко катилась за ними, трагически воздетые ноги в сандалиях раскачивались в такт движению, словно две кладбищенские лилии, воткнутые в вазу цвета мов.