Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

Ханс-Юрген, в свою очередь, поглядел на него смущенно. С ними?

— С кем? — спросил он.

Сальвестро указал на берег реки, где толпились паломники, яростно препираясь с лодочниками о плате за проезд вниз по реке. Потом, приподнимая края своих накидок и семеня вниз по узким доскам, брошенным поверх речной грязи, они перебирались на ближайшую из сбитых в тесную кучу лодок. Лодки неистово раскачивались, ударяясь одна о другую, когда утыкались в берег, чтобы принять на борт пассажиров. Лодочники ругались и пихались, орудовали веслами, как шестами, чтобы отчалить от берега, после чего суденышки исчезают под мостом.

Ханс-Юрген наблюдал за этим, ничего не понимая, и готов был потребовать дальнейших объяснений, когда из-под моста донеслись разгневанные крики и появились Вольф, Вульф и Вильф: они сломя голову неслись вдоль берега, не обращая внимания на грязь и ловко прокладывая себе дорогу среди оторопевших паломников, качавшихся и вскидывавших руки, чтобы сохранить равновесие. Крики под мостом стали громче, и секундой позже в поле зрения Ханса-Юргена ворвался Бернардо.

Двоим наблюдателям показалось, что в толпу ничего не подозревающих людей врезался взбесившийся и замызганный грязью буйвол, опрокидывая доски, по которым семенили паломники, и прорезая полную хаоса просеку в преследовании спасавшейся бегством троицы. Все четверо успели скрыться за изгибом набережной, когда сбитые с ног начали выбираться из слякоти, озираться вокруг в озлобленном потрясении и счищать со своих одежд пятна грязи, из-за чего те только размазывались.

— Это уже во второй раз, — сказал Сальвестро. — Через минуту появятся снова.

И они появились.

— Стойте! — крикнул Ханс-Юрген, и трое послушников заскользили, останавливаясь и задирая кверху обезумевшие глаза; крики и смех замерли у них на губах, и внезапно они сделались островком неподвижности среди пошатывавшихся паломников. — Идите сюда!

Из-за угла вновь появился Бернардо. Гигант не обращал никакого внимания на различные препятствия в форме паломников, которые чудесным образом рассеивались при его приближении или оказывались лицом в грязи. При виде послушников он резко остановился, на мгновение ошарашенный таким завершением гонки.

— Наверх! — крикнул Сальвестро, а затем повернулся к Хансу-Юргену. — Мы увидели их там, внизу, и решили, что они заблудились, — пояснил он. — Так что Бернардо вызвался их, э-э, забрать. Мы думали…

— Успокойтесь, — ответил Ханс-Юрген. — Вы все сделали правильно. Я и сам их искал.

Он сурово взирал на троих монахов, что взбирались по лестнице, ведущей от реки, и наконец остановились в ожидании у начала моста. Вильф обернулся на недавнего преследователя, который тащился по ступенькам вслед за ними. Все трое снова захихикали.

— Тихо! — крикнул Ханс-Юрген и снова обернулся к Сальвестро. — Благодарю вас.

Он помедлил, словно желая сказать что-то большее. Чувствовал он себя неловко, как-то скованно. Это ведь нанятый помощник, проводник, к тому же неверующий, напомнил себе Ханс-Юрген. Он избегал этих двоих с той поры, как они нашли его на берегу, — будто тогдашняя беспомощность Ханса-Юргена была чем-то постыдным. За все путешествие они обменялись лишь несколькими словами.

Все, во главе с Бернардо, пошли обратно, пробиваясь через толпу. Сальвестро и Ханс-Юрген шагали сзади, а трое юнцов в середине переговаривались на пониженных тонах.

— Вы видели Папу? — улучив минуту, спросил Сальвестро.

— Нет, — коротко ответил Ханс-Юрген.

Когда они свернули с виа Алессандрина, уже сгущались сумерки. Улицы сужались и темнели, пока Хансу-Юргену не стало казаться, что наступила ночь; правда, когда он остановился у входа в «Посох» и посмотрел вверх, небо все еще светилось. Иоахим-Хайнц и Хайнц-Иоахим вернулись, пока их не было. Они решили разделиться и обследовать реку, идя по разным берегам, а потом сойтись на мосту у острова Тиберина. Иоахим-Хайнц наблюдал заключительную часть сцены преследования троих послушников, потеряв из виду их и Бернардо под мостом Святого Ангела. Чуть позже приковылял Маттиас, которого поддерживал Георг. Оказалось, его лягнула лошадь. Недоставало только Герхарда.

Отец Йорг лежал на своем тюфяке, губы у него шевелились в неразборчивой молитве. Остальные монахи разбрелись по двое, по трое, тихонько переговариваясь, — Ханс-Юрген не слышал о чем. Трое послушников перешептывались, ерзая и толкаясь. Казалось, только их проводники чувствовали себя непринужденно: Сальвестро дремал, а Бернардо отковыривал от своей одежды грязь, по мере того как она подсыхала. Ханс-Юрген подумал было, не присоединиться ли к приору в его молитвах, но никак не мог настроиться. Слепой или почти слепой… Он вновь и вновь изумлялся собственной недалекости. Сколько других сегодня поняли, где слабое место Йорга? Неважно: довольно скоро об этом узнают все. Такое утаить невозможно. Поскорей бы закончился этот день, подумал Ханс-Юрген.

Вероятно, он погрузился в сон, но непродолжительный и беспокойный. Внезапное волнение заставило его зашевелиться и беспокойно оглянуться. Что такое? Братья поднимались на ноги. А где Йорг?

— Братья, сегодня мы подверглись испытанию. Наши прежние тяготы сменились другими…

Интересно какими, спросил сам себя Ханс-Юрген. Он с трудом поднимался на ноги, а Йорг все говорил о пережитых злоключениях, трактуя их как испытания, пройдя через которые братья будут вознаграждены. Сначала в его словах чувствовалась напористость, и монахи ловили их с жадностью. Они хотят верить, подумал Ханс-Юрген — или попытался подумать. Однако вскоре приор начал плавать, путаться и повторяться, и Ханс-Юрген почувствовал, что слушатели так же лишаются руля и ветрил. И тогда, посреди речи, хлопнула дверь.

Йорг прервался и повернулся к источнику шума. В дверном проеме стоял Герхард. Последовала неловкая пауза.

— Ты опоздал, брат, — сказал наконец Йорг.

Герхард с макушки до пят был покрыт слоем белой пыли и выглядел даже еще более странно из-за того, что Йорг никак это не отметил. Он небрежно извинился, и Йорг вернулся к прежней теме, став развивать аналогию между их злоключениями и невзгодами, выпавшими на долю Папы, но монахи больше не слушали. Они поглядывали на Герхарда, который стоял среди них и отвлекал внимание на себя, в то же время изображая ревностное внимание к словам приора. Когда Йорг закончил, все взгляды были устремлены на Герхарда, который направился к своему тюфяку у дальней стены. Ханно и Георг последовали за ним.

Той ночью монахи успокаивались медленно — они тщательно звбивали комки в своих тюфяках, по одному, по двое выходили ополоснуть лица водой. Новые ритуалы, подумал Ханс-Юрген. Его тревога неуклонно росла.

Отец Йорг достал свое перо и с болезненной медлительностью начал писать, глаза его от пергамента отделялись лишь несколькими дюймами.

Дьявол обманом возводил в пустыне города для Христа, чтобы испытать Его и Его веру. Точно так же предстал перед монахами Узедома этот город, называемый Римом. Некоторые видят город церквей и паломников. Остальные видят только трудности и задачи, которые они предпочли бы переложить на других. Некоторые выстоят, остальные нет. Монахи Узедома подвергнутся здесь тому же испытанию, что и Христос, и зерна будут отделены от плевел. Они уже очищаются от шелухи…

Йорг остановился, не вполне уверенный, что делать дальше. Он хотел кое с чем разобраться, однако не знал как. Приор прислушался к звукам, наполнявшим помещение, — к чуть слышному бормотанию, шелесту соломы, разрозненному кашлю и чиханию… Затем возобновился скрип заостренного кончика его пера.

Монахов Узедома привел в Рим их приор, но некоторые шли против собственной воли…

Он снова остановился. Звуки были те же самые, но вот тишина — иной. Герхард, Ханно и Георг все еще сидели тесной кучкой в дальнем конце комнаты, и собеседники Герхарда время от времени кивали. Йорг вновь склонился над пергаментом и стал писать быстрее, чем раньше, отбросив прежнюю сдержанность.

В Риме их приор обнаружил, что его враги не переменились. Брат Герхард строил против него козни на острове, а теперь противодействовал ему в Риме. Он высмеивал своего приора, и монахи Узедома, пренебрегая его положением, тоже смеялись над ним. Первым делом брат Герхард вздумал исчезнуть на бóльшую часть дня, заставив остальных гадать, чем же он занимается на самом деле. Таким образом, внимание монахов Узедома было недолжным образом отвлечено от приора. Затем брат Герхард собрал вокруг себя недовольных, чтобы по капле вливать в их грудь ту же самую желчь, которая отравила его, а именно зависть, ибо он некогда полагал, что сам сможет стать приором, однако наш Господь распорядился иначе…