Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

Он чувствовал, что такой оборот дела должен был бы разъярить его куда сильнее, но исходившая от Лукулло странная доброжелательность подорвала его воинственный настрой. Сопротивление Сальвестро прекратилось, когда Лукулло подтолкнул к ним все четыре пирога и Бернардо взял первый из них и целиком сунул его себе в рот. Сальвестро потянулся за ложкой.

Синяки у него на лице так и запульсировали, когда он стал поглощать куски мяса и пропеченного теста, одновременно пытаясь выслушивать Лукулло, который объяснял, что пироги — это просто подарок и никакого соглашения между ними не подразумевают, что если бы он приобрел у них ножны, пока они были голодны, то можно было бы сказать, что сделка совершена под косвенным давлением, а если бы он одолжил им денег на еду, то мог бы потом потребовать их немедленного возвращения и установить любую цену, которая пришла бы ему на ум, а поэтому, чтобы защитить репутацию «Лукулло и сыновей», он должен был либо отказаться от сделки, либо угостить их… и, кстати, что они скажут про пироги?

— Отличные пироги, — ответил Бернардо, уже разделавшийся с двумя своими.

— Теперь давайте шовершим нашу шделку, — сказал Сальвестро, все еще жевавший.

Лукулло опять предостерегающе поднял ладонь.

— Еще кое-что. Вопрос довольно щекотливый, но столь же необходимый, как, в своем роде, и пироги. Расположение духа каждого из вас, здесь и сейчас. Не будете ли вы так любезны описать его мне?

Сальвестро перевел это для Бернардо, и оба заверили Лукулло, что расположение духа у них исключительно хорошее.

— У вас спокойно на душе?

Они кивнули.

— Вы благосклонны к другим людям?

Оба кивнули.

— В частности, ко мне?

На этот раз Сальвестро помедлил, внезапно и ненадолго насторожившись. Проглотив последний кусок пирога, он медленно кивнул. На лице Лукулло появилось выражение покорности судьбе.

— Так я и думал, — сказал он. — Это совершенно обманчивое впечатление, и я вынужден просить вас не обращать на него никакое внимания. Все дело во мне. С самого своего детства я всем нравлюсь, все со мной соглашаются, находят меня приятным, все рядом со мне стараются быть приятными. Всю жизнь я только и слышу «да». Можете себе такое представить?

— Нет, — сказал Сальвестро, хотя на самом деле чувствовал, что такое вполне можно себе представить. Почему бы и не соглашаться с таким человеком, как Лукулло?

— За нами много раз гонялись собаки, — сказал Бернардо.

— Сыновья мои страдают тем же недугом, хотя далеко не так, как их отец. Вы сами заметили, как ведутся наши дела на пьяцце. А смысл моих слов вот какой: вы не должны учитывать все это, принимая решение о сделке. Сейчас, перекусив, вы могли бы просто уйти и попытать счастья в каком-нибудь ломбарде. Никаких обязательств у вас передо мной нет. Так что отбросьте все ваши чувства и решайте.

— Уже решено, — сказал Сальвестро и потянулся через стол, чтобы пожать Лукулло руку.

Тот принялся отсчитывать монеты из объемистого мешка, лежавшего рядом с ним на скамье, и выкладывать их столбиками по десять штук.

— За нами много раз гонялись собаки, — снова сказал Бернардо.

— А за мной никогда не гонялась ни одна собака, — ответил Лукулло.

— Значит, вам повезло, — заключил Бернардо.

Лукулло поначалу ничего не сказал, но через минуту-другую пробормотал:

— Это проклятие.

Сальвестро и Бернардо переглянулись. Сальвестро хотелось радостно кивнуть, однако оба они в то же время чувствовали, что проклятием это быть ну никак не могло.

— Почему? — спросил Сальвестро.

— Вообразите себе, на что будет похожа жизнь, если все с вами всегда согласны, — сказал тогда Лукулло. — Я имею в виду, все и всегда. Вот вы рядом с женщиной, вашей первой любовью, к примеру, и вы ей говорите: «Не прогуляться ли нам вместе по саду?» Она, конечно, соглашается, и вы идете в сад. Вы говорите, что любите ее, и спрашиваете, любит ли она вас. Она вас, конечно, любит, а чуть позже, когда вы просите о поцелуе, она вам уступает. И само собой, уступает вам и дальше, если вы это предлагаете, и говорит «да», когда вы просите ее руки, и снова «да», когда вы умоляете простить ваши измены, бесчисленные и порой чудовищные, — с чего бы ее сестре быть менее уступчивой, чем она? — а когда вы от нее утомляетесь, она безропотно убирается во вдовий приют, монастырь или публичный дом… Или возьмем таверну. Вы сидите там со своими давними собутыльниками. Еще по выпивке? Конечно! И еще? Почему же нет! Вы решаете, что вам уже хватит. Они тоже думают, что больше не стоит. Но может быть, по стаканчику рома? Отличная идея! А потом по галлону морской воды? Замечательно. А напоследок по пинте свиной крови? Конечно же! И так со всем, что вы предложите. Понимаете? Представляете, на что это похоже?

Сальвестро сочувственно кивал.

— Возможно, вы понимаете, — продолжил Лукулло более спокойно. — И возможно, моя жена действительно меня любит, а мои друзья действительно живут только для того, чтобы со мною пить. Но возможно, что все вы просто соглашаетесь со мной, с Лукулло, самым приятным человеком в Риме, с которым невозможно не согласиться. Откуда я могу знать? — Лукулло ненадолго умолк. — Так или иначе, — заговорил он снова, встряхнувшись, — все это очень мрачно, хотя, как заметил ваш друг, есть и проблески солнечного света. — (На лице у Бернардо изобразилось непонимание.) — Собаки, — напомнил ему Лукулло.

Бернардо пожал плечами. Последовала непродолжительная пауза.

— А ваша манера вести дела… — рискнул предположить Сальвестро. — Здесь это, должно быть, очень помогает.

— Деньги? Что такое деньги, как не всеобщее согласие? Серебро — хороший металл, с этим согласен каждый. Но если бы никто с этим не соглашался, разве был бы он столь же хорошим? Возможно, сегодня серебро более привлекательно в Венеции, или в портах Ганзы, или в Константинополе. Сколько дукатов дают за динар? Сколько динаров в рейхсталере? Скудо, цехины, гульдены, гроши… Их мелкие ссоры вызывают такой шум, что мир не в силах его переносить, а мы, bancherotti, наживаем свои состояния на улаживании этих ссор. С тех пор как Адам прикрылся фиговым листком, наши печали и радости связаны с деньгами. Если не соглашаться насчет денег, тогда насчет чего можно вообще согласиться? Деньги — самая бесспорная вещь в мире.

Как лучник, уверенный в себе, переводит взгляд на колчан и не следит за неумолимым полетом стрелы к цели, так и Лукулло, завершив свой маленький монолог, отвернулся в сторону. Сальвестро, конечно же, согласно закивал, поняв все сказанное лишь в самых общих чертах, но убежденный, что так оно и есть. Лукулло тяжело вздохнул. Бернардо молчал.

«Сломанное колесо» заполнялось народом. Нескольких человек, вошедших тем же путем, что и Сальвестро с Бернардо, точно так же встретили настороженным молчанием. Однако гораздо чаще распахивалась дверь в противоположной стене. За ней виднелись ступени, по которым поднимались или спускались мужчины со своими спутницами: молодые, с маслянистой кожей, эти женщины были наряжены в атласные или муслиновые платья кричащих расцветок. Появились двое юношей с подносами, уставленными едой и напитками, — они прошли в занавешенный дверной проем рядом с задней дверью. Потом заговорил Бернардо.

— Нет, это не так, — сказал он.

Лукулло обернулся на него с изумлением. Лицо его, не привыкшее выражать подобные чувства, приняло какой-то странный вид. Тогда, словно бы из сочувствия, задвигалось лицо Бернардо. Сначала лоб его пошел горизонтальными складками, затем — вертикальными, нижняя челюсть стала выпячиваться, а глаза, сузившись, уставились в точку, разве что на дюйм отстоявшую от кончика его носа. На лице Сальвестро отобразилось такое же удивление, что и на лице Лукулло. Оба они наблюдали за тем, как челюсть Бернардо приступила к работе — щеки при этом искривились, и за ними перекатывались желваки, словно двое здоровяков боролись за единоличное обладание его ротовой полостью. Адамово яблоко ходило то вверх, то вниз — сначала неспешно, затем все быстрее. Бернардо легонько жевал свой язык. Ошеломленный Сальвестро стал понемногу привыкать, осознавая, что происходит. «Да ведь он думает», — пришла мысль. Потом Бернардо снова заговорил.

— Деньги, — сказал он. — Они не бесспорны. Они совсем не бесспорны, потому что… — Последовала пауза, лицо его напряглось в последнем усилии — отчасти глотательном, отчасти спазматическом, лоб разгладился, челюсть втянулась, а оба здоровяка, кувыркаясь, полетели вниз по пищеводу. — Потому что их всегда не хватает.

Часом позже — нет, двумя, тремя часами — Сальвестро, сидя на краю кровати и снова натягивая рубашку, размышлял о реакции Лукулло. Когда женщина у него за спиной перевернулась на бок, он почувствовал легкое колыхание кровати. Снизу доносился приглушенный шум хлопающих дверей и повышенных голосов. На его взгляд, реакция эта была опрометчивой. Опрометчивой и даже необдуманной.