Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

И Сальвестро, прислушиваясь к самому себе, подумал об улице в Прато, на которой они оставили ту женщину и где тишина была подспудным стуком, от которого он спасался внутри самого себя. Прежде чем он успел сдержаться, он сказал что-то насчет того, что наихудшая тишина — та, которая громче всего на свете, сказал что-то очень глупое, но Йорг повернулся к нему в удивлении и произнес: «Ну вот, видите? Сальвестро это понимает…» — и он продолжил бы, но в этот момент приблизились двое монахов постарше и приор отвернулся от него, будто своими ободряющими словами перешел некую негласную границу в их отношениях. Бывало и другое — неосмотрительные похлопывания по спине, когда впереди показывался постоялый двор, немногословные поощрения, обмен беглыми фразами по пути, — и всякий раз Йорг отступал, останавливался, словно такого рода похвала была для приора слишком большим отступлением от его обычной сдержанности или слишком явным признанием особой роли Сальвестро. Ножны были вручены сходным образом, потому что стоило забормотать слова благодарности, как Йорг нетерпеливо отвернулся, и Сальвестро, как и прежде, почувствовал себя немного сбитым с толку и каким-то неуместным. Сальвестро и Бернардо не были ни с монахами, ни с их приором — они были чем-то вроде клина, вбитого между Йоргом и его братией. Сальвестро сунул ножны за пояс.

— Мне дал их приор, — сказал он Родольфо.

— Дар от священника! Боже, нам следовало бы водрузить их на постамент, — едко отозвался хозяин таверны.

В это мгновение из-за двери напротив высунулась огромная рука, и оттуда на цыпочках вышел Бернардо, держа свою одежду под мышкой. Он бросил ее на пол и стал быстро одеваться, поглядывая то на Сальвестро, то на Родольфо, которые с любопытством за ним наблюдали. Натягивая башмаки, великан подпрыгивал, перемещаясь в сторону лестницы.

— Нам пора, — сказал Сальвестро.

Сначала они ничего не понимали. Приор стоял перед ними, отведя назад согнутую в локте руку, словно Моисей, указующий на Землю обетованную. Они послушно посмотрели в ту сторону, затем переглянулись. Перед ними простиралось поле без единой травинки, наполовину высохшее море грязи, пустыня.

— Церковь Святого Петра! — провозгласил отец Йорг.

Монахи продолжали молчать — эта головоломка лишила их дара речи. Посмотрели снова, но что больше могли они там увидеть? Четыре огромных каменных обрубка, стоящие на земле, изрытой траншеями и усеянной лужами со стоячей водой, ряд самосвальных тележек, люди, снующие среди кучек леса, камня и гравия. Руины.

Молчание становилось все тяжелее. Йорг смотрел то вперед, то назад, смущенный и вдруг утративший уверенность. Потом кто-то сказал:

— Похоже, что его святейшество заботится о своих церквях немногим лучше, чем мы.

Сначала один из монахов издал нечто, напоминающее чих, за этим последовало сопение, а затем икота, но икота от смеха. К нему присоединился кто-то еще, потом еще один, потом сдавленный смех вырвался наружу, и тогда братья стали хохотать без удержу: одни сгибались пополам, другие хлопали себя по бокам, глядя на своего приора, который поворачивался то вперед, то назад, словно не веря, что грязные развалины у него за спиной не могут внушить монахам благоговейного страха и заставить замолчать. Они хохотали, хихикали, хмыкали и реготали, и стоявший позади Ханс-Юрген обнаружил, что не в силах сопротивляться наплыву веселья, и от души засмеялся вместе со всеми над нелепостью ситуации. Йорг, уронив руки, беспомощно стоял перед ними. Ханс-Юрген видел, что тот озадачен и совсем ничего не понимает, и из-за этого — или из-за того, что стояло за этим, — смех покинул его так же внезапно, как пришел. Ну конечно! — думал он. Из-за чего еще их приору допустить такой грубый промах? Факт был налицо: Йорг оступался и спотыкался, простодушно взирал в пространство, и при виде полного замешательства, написанного на лице приора, явилось понимание, а за ним — мгновенное отрезвление. Да он же ничего не видит, подумал Ханс-Юрген.

Дверь за лестницей вела к ступенькам, а те — в кладовую, заполненную причудливыми каменными блоками и непонятными механизмами: здесь имелись деревянные рамы, колеса с деревянными зубцами, канаты и гигантская воронка. Мимо залежей каменной пыли и сточенных зубил они пробрались к двери, выходившей в пустынный двор. На другой стороне его была арка, за которой виднелась улица: люди на ней тащили мешки, толкали крытые тачки, вели упрямых мулов, навьюченных клетями и корзинами. Один тянул сани, нагруженные комьями земли; подойдя ближе, они увидели, что это не комья, а какие-то овощи. Брюква, что ли? Старуха в лохмотьях спросила, не желают ли они купить по цветочку для своих милых. Они не желали.

— Надо возвращаться в «Палку», — сказал Бернардо, — Уже почти стемнело.

Сальвестро посмотрел на небо, на западе тронутое розовым, а в других местах ярко-голубое.

— Еще несколько часов до того, как стемнеет, — ответил он резко. — Что с тобой такое?

— Мы опоздаем, — продолжал Бернардо. Казалось, он чем-то взволнован. — Мне это не по нраву.

— Что? Что тебе не по нраву? — Сальвестро начинал раздражаться.

Бернардо неловко изогнулся и ткнул большим пальцем назад, в сторону двора.

— Все это. Мне оно и раньше не нравилось. И теперь тоже.

Он слегка покраснел. До Сальвестро дошло, что он говорил о женщинах.

— Ну а Анджелике, кажется, очень даже понравилось, — сказал он, — если судить по тому, что я слышал.

— Да, ей-то это понравилось, — подтвердил Бернардо с некоторым напором. — Как и той, другой. А мне вот нет.

Он смущенно поежился и замолчал.

— Какой еще «той, другой»? С каких это пор ты…

— Той, у которой много сестер, ну, когда мы еще были с Гроотом и остальными. — Он дотронулся до своей головы. — Рыжей.

Сальвестро вздохнул.

— Это был я, а не ты. И никаких сестер у нее не было.

— Ты был первым, — возразил Бернардо. — А потом был я. А после она привела всех своих сестер, и они тоже все это проделали. У нее было четыре сестры. Я считал… Что? Что здесь смешного? Как хочешь, но мне это не понравилось.

Отсмеявшись, Сальвестро сказал:

— Давай пойдем вон туда. Не беспокойся, скоро вернемся в «Палку». У нас же мешок серебра, весь Рим у наших ног. Тебе ведь понравился Лукулло, правда?

— Нечего обращаться со мной как с болваном, — огрызнулся Бернардо. — Я тебе не лошадь.

Они уже шли по улице, и Сальвестро, ускорив шаг, слегка от него оторвался, храня молчание.

Они прокладывали себе дорогу среди шедших навстречу им носильщиков и мелких торговцев. Небольшие мастерские и лавки были выстроены в ряд: облупленные сводчатые здания. С другой стороны теснились деревянные сараи, на крыше у каждого был прилажен шест, с которого свешивались рваная одежда и прочее тряпье. Легкий южный ветерок колыхал эти знамена, неся пыль, поднятую с сухих склонов Капитолийского холма, видневшегося за постройками, а также запахи конского пота и коровьего навоза, тухлой рыбы с рынка около Пантеона и чего-то еще, чего-то едкого. Сальвестро осторожно принюхался.

— Известь, — сообщил он.

Возле церкви Сан-Никколо они свернули за угол, и перед ними открылся другой вид. На смену сараям пришли небольшие кирпичные хижины без окон — две-три были чуть крупнее остальных, — с печными трубами, из которых к небу поднимался матовый белый дым. Улица здесь разбивалась на множество крохотных тропок, переплетавшихся между собой. Заглянув в открытую дверь первой из хижин;, они увидели в темноте красный глаз огня, мигавший, когда закопченный рабочий подбрасывал в него поленья. От кирпичей исходили волны жара, а запах извести здесь был еще сильнее. Сальвестро резко остановился.

— Что такое? — напустился на него Бернардо. — Что опять стряслось?

По прошествии первой недели из красилен и подвалов, в которых пытали жителей Прато, в большом количестве стали поступать трупы наиболее строптивых или безденежных. Когда колодцы, в которые швыряли трупы, заполнились, а стаи крыс пожирали мертвецов, оставленных на улице, отряду пикинеров велено было рыть ямы. В глубину они были больше человеческого роста, всего ям насчитывалось шесть или семь. Для тел. Сальвестро набрел на одну из них, когда слонялся по городу; над ней стояли трое с лопатами, окликнувшие его и предложившие приложиться к фляжке с огненной жидкостью. Четвертый был в яме, и его лопата методично поднималась и опускалась на черепа тех, что лежали на самом верху. Сальвестро посмотрел на головы и переплетенные конечности: рука, нога, еще одна рука. В одном месте он различил промежность, мужскую промежность, в другом — копну рыжих волос. Взгляд его блуждал по конечностям и фрагментам тел. Потом что-то задвигалось на краю его поля зрения — что-то скрученное. Он внимательно пригляделся и в следующий раз увидел это четко. Между головой и рукой просовывались чьи-то пальцы, совершая слабые хватательные движения. Один из троих стал вонзать лопату в кучу светло-серого порошка и разбрасывать его на трупы. Воздух из-за него сделался едким. Через некоторое время кто-то из них прислонил к уху ладонь. Из ямы донеслось чуть слышное то ли шуршание, то ли царапанье, потом еще раз, а потом, кажется, еще раз. «Известь начинает кусаться», — заметил тот, кто бросал ее.