Возвращение, или Свободу попугаям! - Юлия Фирсанова

Недовольно цокнув языком: на какую уголовщину восхитительное чудо трачу! Я вызвала руны истинного видения КАНО, раскрытия тайн ЕВАЙЗ и временного цикла РАЙДО, усиленно желая разглядеть некоторые подробности вчерашней пьянки, приведшей к ссоре и убийству на бытовой почве. Нет, ей богу, в этих Котловищах введу своей волей сухой закон, будут знать, как к моему визиту трупы подсовывать! Экскурсии в погреба с мертвыми телами не слишком приятственное вечернее времяпрепровождение! Впрочем, утром и днем покойников разглядывать тоже веселья мало.

Наверное, рунам, если эти хладнокровные магические символы скандинавского темперамента обладают способностью испытывать эмоции, тоже не слишком нравилось предстоящая работа, но к моему облегчению в помощи отказано не было. Как в ускоренной съемке перед моими глазами замелькали полупрозрачные кадры волшебной съемки.

Вот трое — две бабы и дюжий настолько, что в пору медведем родиться, мужик — вполне конкретно бухают за столом, опустошая один кувшин за другим, закусывают грудой овощей сваленной прямо на стол и толстыми лепешками, пизанской башней вздымающимися над широкой мисой. Вполне доброжелательный, судя по ленивым улыбкам, разговор становится все более бессвязным, первым вырубается усердно осушающий кружку за кружкой мужик, не допив последней, он валится на укрытую шкурой лавку и задает храпака, бабы продолжают пить. Ага! Момент ссоры. Язвительная улыбочка Салиды. Гневно оскалившись, Милица размахивается то ли в попытке долбануть кружкой по столу, то ли правда желает заехать в лицо врагине. Салиду малость пошатывает даже в сидячем положении. Она подставляется виском под край кружки и отключается, валясь грудью на стол. Милица с победным видом выпивает свою кружку до конца, наливает еще, пытается схватить последнюю лепешку на закусь, промахивается, сшибая ее на пол, встает с лавки зигзагом перемещается к двери. Салида приходит в себя, наливает еще, мутным взглядом окидывает помещение, наверное, соображает, куда делись все собутыльники, вернее сокувшинники. Ответа не находит, зато видит упавшую на пол лепешку. Закуска не должна пропасть! Сидя до нее не дотянуться, баба вылезает из-за стола, качаясь (то ли от количества спиртного, принятого на грудь, то ли от головокружения из-за височной травмы) движется в сторону падения лепешки, поскальзывается на ней, взмахивает руками и заваливается спиной назад, шея соприкасается с краем табуретки. Мебель отлетает и падает, самогонщица тоже, ни та, ни другая больше не двигаются. Финита ля Салида!

— Это что ж, выходит, она сама себя…. - пробормотал Дармон, испуганный магическими видениями, озадаченный, и в то же время довольный. Не было никакого убийства в Котловищах! Несчастный случай!

Блин! Я опять малость переборщила с радиусом действия заклятия, сделав представление видимым всем и каждому, а может не стоит себя ругать? Все к лучшему! Ничего объяснять не надо, заинтересованные лица видели кончину Салиды своими глазами. Вот Милица опять ревет, теперь уж от облегчения, Дармон успокаивается, Сарот рад радешенек — такое важное колдовство лицезрел, да и мои "мареты" довольны: дело сделано!

— Выходит, что так! — властно ответила я опечителю и, не дожидаясь загрузки благодарностями и очередной порции уважительных посылов по матушке, поспешно выскользнула из домика.

Хорошо, когда удается наскоро разрулить проблему. На дворе даже еще не темно, летние сумерки, если не на юге, конечно, посветлей иного зимнего дня бывают. У сарая, где спит под неусыпным надзором дровяного чурбака Векша, теперь толчется живой парень, то ли охранник, отлучавшийся по делам, то ли приятель, зашедший проведать узника. Ага! Храп стих. Из сараюшки доносится густой, хоть на булку мажь, странно растерянный мужской голос. Очнувшийся Векша выпытывает подробности своего злоключения, но сбежать не пытается.

Парень снаружи сам знал немного, поэтому пробормотал в ответ на расспросы:

— Ты погоди, Дармон во всем разберется, он магеву в помощь позвал!

— Уже разобрались, — с апломбом заявила я сторожу. — Отпирай! Своей смертью Салида померла: спьяну поскользнулась на лепешке, башкой о табурет долбанулась, тут ей конец и пришел.

— Ага, сейчас, — сообразил вихрастый, малость туповатый с виду белобрысый парень и откинул чурбачок, выпуская на свободу крепко сбитого, крупного, ширкооплечего мужика, заросшего черным волосом так густо, что все старания Дармона отрастить бороду казались жалкими попытками юнца выдать свои три козлиных волоска за взрослую растительность. Лицо у Векши было мрачноватое, но без налета жесткости, так бывает выглядят замкнутые, испытывающие неловкость в общении люди, привыкшие больше делать, чем говорить.

— В ножки магеве Осе тебе, Векша, поклониться надобно! Кабы ни волшба ее, тебя убивцем супружницы сочти и из Котловищ навеки изгнали, — наставительно заметил опечитель.

Как только пришел черед общаться с односельчанином, Дармон мгновенно преобразился, голос обрел покровительственные интонации. От робости и заискивающего придыхания не осталось и следа.

— Да разве ж я когда руку на нее поднимал? — монументальные плечи Векши, вышедшего из сарайчика (как он, кстати, вообще туда помещался, эдакий бугай?), заходили ходуном. Впрочем, двигался охотник на удивление плавно и мягко, будто все время опасался чего-нибудь растоптать или задеть. — Как же она так, пышечка моя! — здоровенной кувалдой кулака мужик утер мокро заблестевшие глаза. — Э-э-х, теперь-то поздно судить да рядить, она в руках Лели заступницы нежится. Осталось только схоронить ее честь по чести… Тебе, магева, в пояс поклонюсь, за то, что беду от меня отвела, не знаю, чем и отплатить. Разве ж только, — в густом голове Векши чуть оживился, — шкура серой рыси у меня припасена!

— Э! Нет, охотник, таким подарком ты от меня не откупишься, — покачала я головой, стараясь быть твердой, но не грубой. Хотя, особой пламенной любви к почившей супруге в Векше не чуялось, больше было снисходительной привычки и к жене и тому быту, которым она его окружала, а все равно немного неловко было не дать ему с похоронами разобравшись, сразу о делах говорить. Вот только сидеть и ждать, соблюдая положенные приличия, времени у меня не хватало.

— Чего ж угодно тебе, матушка? — окончательно растерялся мужик.

— Ни денег, ни шкур, ни мяса мне не надо, все сама купить могу, если захочу, — объявила я, — а ты иначе свой долг уплатишь! Отныне не больше одной кружки пива в день пить будешь, чтоб пока ты в беспамятстве храпишь, ничего не случалось! Ясно для начала?

— Жестоко, — хмыкнули Кейр и Сарот, оценивая поставленное условие.