Фантастика 2025-47 - Дмитрий Ясный

одном дыхании пролетел по ступенькам, толкнул плечом дверь, сразу отскочил обратно, в темноту подъезда. Через секунду тишину во дворе разорвал гулкий выстрел. Брызнуло щепой в лицо. Черт! Что же так не везет-то?!

— Ли! Стреляй через дверь!

Бандура с неимоверно толстым стволом в руках самурая задергалась, забила лязгом затвора по ушам, кроша в муку древесные волокна.

— Томэте! (хватит)

Выскочил во двор, упал, перекатился. Вляпался локтями и правым боком в грязь. Зараза! Так и чистой одежды не напасешься! Повел по сторонам стволом. Один есть! А второй? А! Вот ты где! «Люгер» басовито гавкнул раз, другой. Человек в кожаной куртке коротко вскрикнул, завалился на спину.

— Быстро в машину!

Так, это сцепление, это газ, это тормоз. Вон стартер. Двигатель теплый, остыть не успел. Ну, с богом! Зарычало, застучало поршнями надсадно. Как они ездят на этом? И мать твою, ну до чего же руль тугой! Как они ездит-то без «усилителя»?

Виляя из стороны в сторону, разбрызгивая подтаявший весенний снег и грязь, машина понеслась вон из двора. Впереди, перед капотом, юркнула в сторону неясная тень. За спиной послышался звон разбитого стекла, в разнобой ударили выстрелы. Поздно! Машина выскочила из темной арки на пустую улицу. Никого. Мы ушли! Ушли!

От избытка чувств бросил руль, ухватил ладонями за лицо сидящего рядом Ли, заорал:

— Ушли, морда ты узкоглазая! Слышишь! Ушли! — и крепко поцеловал его в губы. Резко отвернулся, ухватился побелевшими пальцами за обод руля, отплевываясь и вытирая плечом рот. Ну, Леночка! Это я тебе припомню!

Глава вторая

Машину бросили в каком-то заснеженном дворе-колодце, пустынном, неуютном, безлюдном. Там же и переоделся. Не стесняясь Ли снял и выбросил изгаженные трусы, поеживаясь от холода сменил белье, натянул, прыгая на одной ноге по снегу бриджи. Сверху юбку, поверх своего пальто одел то ли салоп, то ли мужское пальто из узлов Агафьи. На голову черный платок. Перезарядил «люгер» и своего малыша «АТ», с неудовольствием отмечая, что у меня лишь одна полная обойма для пистолетика и полторы для «немца».

Мля, как же они на «дело» ходят, эти питерские «деловые»? Один идиот заявился с четырьмя патронами в барабане и с полгода нечищеным оружием, второй с одной обоймой и десятком патронов россыпью. Детский сад, понты без лямок. На испуг что ли берут? То ли дело сотрудники народной милиции! Все серьезно, по-взрослому! Все что хочешь и ни в чем себе не отказывай! «Офицерские» наганы, мосинская драгунка, пулемет и куча патронов. Как на войну собрались! Или им оружие хранить негде, так в железном ящике в кузове машины и возят? Да ну! Не идиоты же! Совсем не идиоты. Еще бы немного опыта им и все, взяли бы они нас без особых хлопот. При столь подавляющем количественном и огневом превосходстве шансов у нас не было с первых минут. Но мы ушли. Смогли вывернуться из почти безвыходного положения. Широко улыбнулся, задрал голову к синеве весеннего неба, раскинув руки в стороны, глубоко вдохнул прохладный воздух — я жив и это хорошо!

— Тетенька, а брошенное вами забрать можно?

Разум еще не сориентировался в обстановке, а ноги уже уносили глупую голову с траектории выстрела за крутую горку крыла машины, руки самостоятельно вели ствол «люгера» в сторону чужого голоса. Да я мля монстр какой-то городских боев! Вот откуда только все это берется? А кто спрашивал-то? Опускаю взгляд вниз. Совсем вниз.

Двое. Дети. Маленькие, маленькие. Глаза у обоих серые, светло-голубые. Стоят смирно, закутанными в невообразимое тряпье бесформенными столбиками. Лишь правый — мальчик, девочка? — без остановки шмыгает носом и то поднимает, то испуганно опускает руку, стремящуюся вытереть набухшую под носом прозрачную каплю.

— Возьмите… Д-дети.

Кинулись воробушками на вонючие тряпки, ухватили, рванулись в сторону, взбивая размотанным лыком лаптей снег.

— Стойте! — услышали, но не остановились, лишь пригнулись и принялись быстрее перебирать ножками в обносках не по размеру.

— Стоять! Стрелять буду!

Это услышали, остановились. Повернулись, вздрагивая хрупкими тельцами и девочка, точно девочка, только девочки могут так намертво вцепиться в испачканный предмет нижнего белья, с надрывом и детской, чистой обидой вскрикнула:

— Не надо, тётенька, не стреляйте! Вы же сами, сами нам разрешили!

— Разрешила, разрешила… Не уходите! — чуть стали в голосе, чтобы не сорвались вновь серыми смерчиками и скрылись в темноте подвальной арки.

— Стойте спокойно! Я не причиню вам вреда!

Подошел или подошла, это было сейчас так не важно, в данный момент мы с Леночкой были едины, были вместе. Присели, аккуратно тронули пальцами за худенький острый подбородок. Прозрачная до синевы слюда кожи, испуганные глазенки. «Немец» конфузливо отвернул рыло дула в сторону, словно на мгновение обрел разум и не хотел пугать.

— Как тебя зовут, девочка?

— Алина. А моего братика Марк.

— Вы близнецы?

— Да, тетенька.

— Марина и Алина, мои солнышки-близняшки…

— Меня зовут Марк, тетенька. И мы не ваши. У нас свои папа и мама… Были.

Тонкий строгий тенорок и шумное шмыганье носом.

— Не мои, конечно не мои… Мои солнышки остались там, далеко… Очень далеко. В другой, далекой, замечательно доброй стране…

Что-то теплое, горячее пробежало по моей щеке щекочущей ящеркой, капнуло на правую кисть. Стало плохо видно, все словно заволокло рассветным туманом. Я плачу? Да, я плачу. Стер соленую пелену с глаз рукой с зажатым в ней пистолетом, заставив испуганно отпрянуть в сторону детей.

— Не бойтесь, солнышки… Тетенька вас не обидит. Ли! Ко мне! И брось ты этот пулемет!

Верный самурайчик замер за моим плечом.

— Ли, дай детям еды. Агафья!

— Чего тебе?

Голос недовольный, скрипучий, но в глубине, под волнами сердитости притаился донным сомом страх.

— Что у тебя есть теплого из одежды? Видишь, детям холодно?

— Да что им давать-то, да зачем? Беспризорня это! Да ишо из «бывших»! Все одно пропадет или отнимут у их!

Нет, у моего «немца» точно есть что-то еще в стальном нутре кроме возвратной пружины, бойка и затвора. Черная дыра ствола неприязненно посмотрела в раскрасневшееся лицо женщины. Клянусь, даже не думал поднимать ствол и палец сам лег на курок!

Агафья засуетилась, потроша свои многочисленные узлы. Ли деловито складывал в полотняной мешочек круг колбасы, резал напополам каравай. А я стоял, смотрел и понимал, что все это бессмысленно, напрасно, тщетно… Я дарю им, может быть пару, тройку сытых, теплых дней, но не жизнь. А может, я дарю им смерть. Я уйду, оставшись в их памяти светлым, добрым силуэтом неизвестной тетки, а голодные хищники, что сейчас таятся в темноте, дождутся