Убю король и другие произведения - Альфред Жарри

Собеский, Ян (1620–1696) — под именем Ян III король Речи Посполитой с 1674 г. В 1683 г. разгромил турецкую армию, осаждавшую Вену. Заключил в 1686 г. «Вечный мир» с Россией.

Николай Ренский — исторический персонаж с подобным именем неизвестен, можно лишь предположить, что Жарри «полонизировал» (Rensky) прилагательное «реннский».

Царь Алексей — в оригинале он назван «императором», но скорее всего речь идет о русском царе Алексее Михайловиче (1629–1676), сыне фигурирующего дальше среди действующих лиц Михаила Федоровича (1596–1645), первого русского царя из династии Романовых.

Махинансисты — «ученая» орфография (larbins de Phynances) относится еще ко времени «Поляков»: издавна, и не только в Ренне, склонные к розыгрышам ученики классов философии и математики заменяли греческой фитой (φ) начало слов с phi- или fi-, таким образом finance становится φпапсе или phynance. Связь денег (финансов) с фекалиями, и так традиционная в мифологическом контексте, в мире Жарри еще больше выделена.

Срынь! — Слово, легендарное в той же степени, как и сама пьеса. Не вдаваясь в длительные рассуждения (а по поводу этого вставного -r- было сломано немало копий как современниками Жарри, так и позже), в merdre можно различить корень merde (дерьмо) и инфинитивное окончание, что дает в итоге своего рода категорический императив. Вряд ли у слова есть какая-то сознательная этимология: «это слово, появившееся спонтанно, слово-урод, некая тератология слова, творение, выпадающее из всякой нормы» (Caradec F. A la recherche de Alfred Jarry). Само по себе слово несомненно принадлежит миру реннского лицея, и Жарри впервые использовал его еще в пьесе «Онезим, ми Злоключения Приу», а здесь повторяет скорее всего как пароль, отсылая к общей жесте. Корень слова — обозначая тему ниспровержения, разрушения некогда сакрального театрального пространства — открывает чрезвычайно важную в творчестве Жарри тему скатологии. Как отмечают многие исследователи, в реннском лицее был выделен особый день, когда приезжала ассенизационная машина, поскольку отходы использовались для удобрения окружавших город капустных полей.

Свечки едреные! — еще одно наследие реннского цикла. В оригинале chandelle verte (зеленая свечечка): речь идет не о стеариновой свече, а сальной, позеленевшей от старости. Изначальная семантика гниения, традиционная для школьной мифологии, у Жарри здесь приобретает явно фаллический оттенок.

…мог бы каждый день жевать сардульки… — вполне обычное andouille (колбаса) в разговорном языке употребляется как ругательство — болван, дурак, а у Жарри приобретает оттенок одновременно скатологический (ср. упоминавшиеся ранее «Колбаски Папаши Убю») и фаллический (ср. в «Любви безраздельной» меню «странного обеда» Эмманюэля Бога: «золотой фаллос из гусиной печени, запеченной в форме колбасы»). Это своего рода продуктовый субститут merdre.

…плащ до пят и зонтик… — вряд ли есть нужда особо разъяснять психоаналитические коннотации продолговатого плаща, зонта — к тому же раскрывающегося под стать набухающему кровью члену, — высокого башлыка с навершием и далее дудочки, которую дарит Папаша Королю в знак ждущей его садистской расправы.

Швыряет в пирующих поганую метлу… — Шарль Морен уточнял позже, что в ранних версиях «Поляков» открыто говорилось о «метле сортирной».

…а то недолго загреметь в карман… — точное значение «кармана» (или «мешка») установить сложно: в пьесах это некая таинственная полость, подобие карцера, куда Убю грозится упечь своих противников. Как сообщал Шарль Морен, в устных сказаниях лицеистов о Папаше Эбе (и, добавим, гимне «Бойтесь главного казначея» в одной из версий «Убю рогоносца») тот неизменно волочил за собой мешок с едой, однако устрашающий смысл «кармана» мало вяжется с этим объяснением.

Один из молотил лопается… — как отмечают комментаторы, в продолжении пьесы все трое молотил живы, а значит, на них взрыв не производит того же губительного эффекта, как на медведя — так и Мамаша Убю выживает после разрыва, смертельного для Бордюра (V, I). Можно также предположить, что это атавизм ранней версии пьесы, где молотил было больше трех.

Трах-тебе-в-брюх! — В оригинале cornegidouille, самое «страшное» из используемых Убю ругательств, оно совмещает два ведущих топоса его мира: фаллический (corne, то есть «рог») и мотив брюха (gidouille), телесного низа.

Вы что, смеетесь или, чего доброго, приворовываете мои деньжата? — самый яркий пример очевидной во всей пьесе неестественности и ущербности языка Убю, столкновение просторечия с высоким стилем, которые нейтрализуют друг друга.

Где же сокровище? Стучу-стучу, а пустоты нигде не слышно. — Вставляя здесь и далее в эту тираду Мамаши Убю стихотворные стопы, Жарри пародирует тексты классицистской трагедии.

Польское войско на марше через Украину. — Настаивая на отсутствии декораций в сценической постановке пьесы и замене их простыми табличками с указаниями, Жарри в письме Люнье-По от 8 января 1896 г. отмечает: «Никакие декорации, никакое изображение не передадут вам ‘польского войска на марше через Украину’».

…всех видов оружия: срынического, финансического и махинансического… — это перечисление, как и ниже: «…будем стрелять из срыномета, дверь запрем на крепкий махинанс, а кто сунется — секир ему финанс», наглядно подтверждает равенство составных частей вселенной Убю: merdre, phynances и physique.

И бутыль мая пропала! — нежное отношение Папаши к бутылочке объясняется ее двойным соотношением с брюхом-вместилищем и фаллосом.

Палочка-загонялочка — параллель с физиколом (ср. ниже) и соответствующей фаллической семантикой.

Физикол — одно из наиболее часто встречающихся орудий Папаши Убю. Вне соотнесения с иными текстами оно ничем не отличается от многих других и, судя по всему, отсылает к безобидной указке или линейке преподавателя физики Папаши Эбера. Однако, если обратиться к раннему варианту «Убю», фигурирующему в «Кесаре-Антихристе», то в «Геральдическом акте» физикол обладает явными фаллическими чертами, а также служит орудием патафизики: «На основании бездумного диспута знака минус со знаком плюс Преподобный Папаша Убю, бывший король Польский, а ныне член ордена иезуитов, намерен создать новое великое произведение, „Кесарь-Антихрист“, в котором посредством хитроумного приспособления физикола будет убедительно продемонстрирован принцип единства противоположностей». Как полагают некоторые исследователи, фаллический смысл физикол приобрел после знакомства Жарри с «Песнями Мальдорора» Лотреамона.

Появляется медведь. — Сцена с медведем, возможно, позаимствована из «Принцессы Элидской» Мольера (Вторая интермедия, сцена II) — Морон, сначала сочтя медведя «галантным», затем пугается и отваживается отвесить ему «тысячу тумаков» лишь после того, как зверя убили охотники.

А вот Бордюр, страшный, прямо медведь! — Нельзя не отметить и то, что Жарри настаивает на равенстве медведя и Бордюра. Отметим также, что на сцене обе роли исполнял один и тот же актер.

И так оно и вышло: Балдислав разрубил его… — В геральдике производная от имени героя gironné означает именно «разделенный на несколько частей».

Угодно небесам, чтобы сеньор Убю здесь очутился сам. — Пародия на текст «Андромахи» Расина (акт V, сц. V, 1627–1628).

В схватке горлациев и шкуриациев… — Характерные для школяров парономастические серии, частые для тогдашнего школьного фольклора, как, например: choknosof (жаргонное «шикарный»), catastrophe, merdazof (Азовское море, несомненно перекликающееся с merdre и просто merde). Позже, познакомившись с подобными сериями у Рабле, Жарри мог лишь укрепиться в юношеской привязанности к таким языковым шуткам. Похожие серии встречаются и далее в тексте пьесы: «поляк-сопляк, дурак, слабак, хряк, казак, кунак, лапсердак».

…вернусь в родную Испанию. — В реннском варианте пьесы все трое молотил носили испанские имена, позже замененные Жарри на геральдические.

А не будь Польши, мир остался бы без поляков! — Несомненно, оправданно и прочтение «без ‘Поляков’», то есть начальной версии «Убю короля».

Жарри замышлял «Убю закованного» как «противоположность Убю короля», причем как на уровне персонажей, так и языка.

Как зрителя «Убю короля» поражало открывающее пьесу «Срынь!», служившее словно пограничным столбом при переходе в иной мир, своего рода «Сезамом», перед которым открывались двери нездешнего, так в «Убю закованном» таким же громом среди ясного неба звучит молчание Папаши Убю: даже понукаемый Мамашей Убю, он отказывается произносить кощунственное заклинание. Этот отказ повторяется и далее в тексте пьесы (например, акт III, сцена II). Объяснений тому может быть несколько. С одной стороны, если лексика «Убю короля» была отрицанием традиционного Логоса, то в «Убю закованном» отрицается даже прошлое отрицание, и иллюзорный мир предыдущей пьесы становится еще более ирреальным. С другой стороны, налицо исключение фекального контекста, а с ним и садистских устремлений Убю.