Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

для Хасана делом нелегким. И тогда он решил ничего особенно не изобретать, а начать прямо с обращения:

«Отец наш и благодетель Азрет! Хотя, впрочем, ты нам уже не отец, а благодетелем остаешься весьма сомнительным. Тем не менее, любовь моя к тебе безгранична, как небо над нашим карьером, и чиста, как то же небо в ясную погоду. Покинул ты меня, оставил на растерзанье этому кровожадному Мурадину, и теперь я беззащитен и несчастен вдвойне. А если добавить к тому же, как тоскую я по тебе, то остается лечь и читать последнюю молитву. Другой перспективы не вижу. И чего это ты в науку ударился? На производстве ты был без пяти минут Герой Труда. А твой новый метод, может, в Долине Ветров ты отстоял бы скорее, чем в Москве. Ну, ты прости, что яйцо — пусть даже диетическое — пытается учить мудрую курицу, которой, конечно, виднее. Что до меня, так пока из этой рудной горы не сделаю яму, ни счастья, ни душевного спокойствия мне не видать.

И еще, Азрет, не так уж я несчастен в любви, как могло вам показаться со стороны. Такие, понимаешь, дела...

Мне досталась твоя кровать. Буду стараться оказаться достойным этой чести. До свидания, дорогой Азрет, добрый мой учитель и наставник. Желаю тебе блистательной удачи. И не только в скоропроходческом деле.

Гвардии старший сержант запаса, бригадир бригады коммунистического труда Хасан Дадашев».

* * *

После ночного дождя наступило ясное прохладное утро. Но день обещал быть по-летнему жарким. Хасан шел по улице, любуясь игрой солнечных зайчиков во влажной листве деревьев и в быстро просыхающих лужицах.

Здравствуй, дядя Ашот! Привет, Галина, здоро́во, Володя! Салам, Заур. Иди-иди, я догоню тебя. Иди и не оглядывайся!

Хасан посмотрел на часы. Сейчас покажется и Она. Да, Она шла, нет, не шла — летела на легких крыльях утреннего ветерка!

Здравствуй, Дадашев! Как дела, Дадашев?

Альпийская повесть

Перевод М. Тучиной

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Со всех сторон окружено горами древнее село Состар. Ему, быть может, столько же лет, сколько и этим вершинам, среди которых самая неприступная и величественная — вершина горы Кинжал. В гордом одиночестве сияет она где-то над облаками, и даже когда пушистое снежное покрывало затягивает окрестные хребты, Кинжал-гора не затуманивается, не блекнет. Жестокие зимние вьюги беспомощны перед нею, беспомощен и сжигающий сочную зелень летний зной. Мрачным краскам ее склонов и лунной белизне купола, кажется, все нипочем. И ни один старожил не помнит, что хоть однажды на крутых ржавых боках Кинжала задержался снег. Облака — и те словно боясь ободрать о каменную громаду свои нежные края, стараются проплыть мимо. И стоит эта черно-багровая гора, как сказочный пастух-великан, охраняющий в своей мрачной бурке белогривый табун окрестных гор. Даже ураган не в силах распахнуть полы этой тяжелой бурки. А недоступная вершина Кинжала теряется где-то в глубокой синеве неба.

Узкие туристские тропы вьются и переплетаются у подножья Кинжала, уходя ввысь, но добраться по ним до вершины пытались не многие храбрецы. Обычно же загорелые парни и девушки останавливаются здесь на привал, сбрасывают со спин рюкзаки и, возложив цветы на могильный холмик, приютившийся у подножия горы, в молчании продолжают свой путь.

Кто же здесь похоронен? Чья жизнь оборвалась у самых ног сурового великана?

Молчит Кинжал-гора. Молчит, будто размышляя, с чего бы начать свой горестный рассказ. И еще потому молчит, что камень — это всего лишь камень, и только в древних легендах он наделен даром речи. Только в легендах...

Молчат и струи горного потока, который неустанно несется рядом с Кинжалом. Впрочем, может быть, человеку просто непонятен язык бурлящей воды? И непонятен таинственный шепот зеленых сосен, сквозь камень пробившихся у одинокой могилы?..

А годы идут. Словно старея под тяжестью времени, Кинжал-гора все больше чернеет. Или это не так? Может, просто на фоне других, серебристых вершин она кажется особенно мрачной? Кто знает! И кто взялся бы объяснить, почему цветы, принесенные к треугольному обелиску на одинокой могиле, так долго не увядают...

I

Август сорокового года выдался на редкость знойным. Тугие лучи солнца подрагивают в раскаленном воздухе, и лишь мгновениями прохладный ветерок с гор ласково касается лица, будто кто-то проводит по щекам бархатистой мягкой ладонью.

Возле сельского клуба, как всегда, звенят ребячьи голоса. Быстроглазые босоногие мальчишки, вздымая пыль, мчатся невесть куда верхом на кизиловых прутиках и с воинственным кличем нападают из своих засад на крапивные заросли вдоль дороги.

Откуда в них это? Откуда недетская злость, с какой расправляются они с беззащитной природой? Где видели они ожесточение, которое так искажает их славные, до синевы загоревшие лица? И почему бы им не играть в другие игры — веселые, мирные, детские? Может, и впрямь не время теперь для добрых игр? Или каким-то особым чутьем дети улавливают тревогу, нависшую над миром, опасность, которой и им, возможно, не избежать?

Все может быть. Тем не менее грустно это видеть, и хочется гнать дурные предчувствия и горькие мысли, день ото дня все настойчивее лезущие в душу.

Взрослых в этот час на улице почти не встретишь: все в поле или на огородах. Только старики, давно расставшиеся с острой косой, сидят в прохладе своих садов, коротая дни за нехитрым занятием — одни вырезают из дерева ложки, другие мастерят колыбели...

Но вот солнце тяжело покатилось за ближние холмы, толпящиеся вокруг села Состар, и к сельскому клубу потянулась молодежь.

Первым, как обычно, явился Аскер. Широко шагая и явно опасаясь запылить свои ослепительно начищенные сапоги, этот рослый красавец остановился у двери клуба, достал из кармана светло-синих галифе пачку папирос, не спеша закурил.

Тут же подошли еще трое парней.

— Оллахий, братцы! — приветствовал их Аскер. — Если сегодня мы не сдохнем от жары, то уж от скуки — наверняка. Не махануть ли лучше в город? Какая-нибудь попутная арба, даст бог, попадется, а то и машина. А?

— Ну уж нет, — возразил один из парней. — В городе мы и вовсе станем как мокрые курицы. Подождем лучше Никиту, говорят, он поехал за каким-то новым фильмом.

— Э, кто знает, когда он... Подождите! — прервал себя Аскер. — По-моему, какая-то машина идет. Слышите? Но по шуму — не Никиткина, та дребезжит, как