Меч Вайу - Виталий Гладкий

Марсагет вздохнул и потупился, не решаясь начать разговор первым – после ее выздоровления в их отношениях что-то изменилось, и к худшему. Опия стала почему-то избегать его, а когда они все- таки оставались наедине, она подолгу молчала, устремив отсутствующий взгляд в сторону.

«Проклятый старик! – гневно думал Марсагет, сжимая рукоять меча. – Это его козни…» И в какой раз давал клятву отыскать таинственного отшельника-врачевателя, чтобы испытать клинком крепость его шеи.

На то были веские основания – жена никогда не расставалась с алабастром, хотя в нем уже давно не осталось ни капли лекарства. Она повесила его на шею, словно драгоценный амулет, и часто вождь видел, как Опия нежно гладила округлые бока сосудика и что-то нашептывала; при этом ее глаза полнились слезой. Когда однажды Марсагет попытался расспросить у нее причину непонятной привязанности к алабастру, Опия, гневно сверкнув глазами, безмолвно удалилась в свою опочивальню. И долго после этого вождю не удавалось перекинуться с женой даже словом – она просто не замечала его и отказывалась вместе трапезничать. Пришлось Марсагету оставить ее в покое – пусть балуется этим куском обожженной глины; кто поймет женщину?

Как только сарматы осадили Старый Город, Опия организовала из жен и дочерей сколотской знати военный отряд. Марсагет на это своеволие смотрел косо, но возражать не стал: непреклонный характер жены он знал достаточно хорошо. Дрались женщины отчаянно, наравне с испытанными воинами Санэвна. Тон задавала Опия – она рубилась неистово, без страха и оглядки бросаясь в самую гущу схватки.

Судьба и милость хранительницы очага Великой Табити до сих пор оберегали воительницу, чего нельзя было сказать об остальных женщинах – уже многие сложили головы на стенах акрополя.

Особенно досталось им, когда подошли сираки – те начали обстреливать защитников Атейополиса отравленными стрелами. Тяжелые железные панцири были редкостью у сколотов, и носила их в основном знать, а кольчужные рубахи длинные стрелы сармат, выпущенные из мощных дальнобойных луков, прошивали, словно игла полотно. Только щиты и выручали, да уж больно метких стрелков привел под стены Старого Города кривоногий вождь сираков: почти всегда они разили без промаха, стоило только чуть приоткрыться, – маловато было у женщин воинского опыта и сноровки.

Зато мужества и бесстрашия оказалось в избытке, из-за чего Марсагет потерял покой и сон: Опия для него была дороже всего на свете. Поэтому вождь тайком от жены приставил к ней своих верных телохранителей с наказом: любой ценой не допустить, чтобы она погибла. Такой же приказ дал он и Санэвну, отвечавшему за оборону акрополя, чем немало досадил старому военачальнику: приказать уйти со стен жене вождя он не мог, а уследить за нею во время боя не хватало ни сил, ни времени. И

Санэвн только мысленно творил молитву всем богам сколотов, чтобы они не допустили непоправимого – в гневе Марсагет был страшен, и случись что, он не посмотрит на былые заслуги…

– Зачем, зачем ты послал Абариса? – голос Опии дрожал.

– Он сын вождя и прятаться за спины других не имеет права, – в голосе Марсагета прозвучал металл.

– Да, он сын вождя, но он и мой сын! Единственный сын! – Опия обернулась к Марсагету. –

Ты, ты будешь виновен, если… – прижав к лицу рубаху Абариса, она застонала.

– Успокойся, Опия, – вождь поднялся. – Абарис вернется. Я в этом уверен. С подмогой.

Лучше его с этим делом никому не справиться. И ты это знаешь…

– Знаю, знаю! – Опия заплакала навзрыд. – Я… не переживу… Зачем, зачем я согласилась… тогда… с тобой… в эти проклятые степи…

Марсагет вздрогнул, он понял недоговоренное. Хотел было сказать что-то резкое, но сдержался; круто повернулся, в бешенстве поддел ногой ни в чем не повинного кота, любимца Опии – тот, как всегда, важно слонялся по комнатам – и выбежал во двор.

Прыжком вскочил на коня – жеребец от неожиданности присел на задние ноги под грузным телом хозяи-на – и, зло огрев его нагайкой, сразу припустил в галоп. Мчал вдоль валов, не замечая дороги, – ярость бурлила в груди, туманя глаза. Телохранители поотстали; только Лик, у кого был один из лучших скакунов из табуна вождя, держался, как и положено – сзади на расстоянии пяти локтей.

Лик, обласканный вождями, заважничал. Сверкая воинским снаряжением, которое он драил с усердием в свободное время, и небрежно горяча скакуна, Лик проезжал мимо сверстников с гордо поднятой головой, не обращая на них ни малейшего внимания.

Телохранитель вождя племени! Он удостоился чести, какой мечтали добиться даже сыновья самых знатных сколотов! Восхищенные подростки, его дружки, завидовали ему безмерно. Натянув собственноручно сшитые из обрезков кожи панцири, вооружившись самодельными луками и деревянными акинаками, они целыми днями играли «в Лика».

Многие пытались последовать его примеру и пробирались на валы, чтобы участвовать в боях с сарматами, но воины гнали их оттуда, невзирая ни на какие доводы и просьбы. Единственное, что им доверяли, так это собирать сарматские стрелы и камни для пращей, подносить дрова и воду для котлов, а также вылавливать змей, расплодившихся в Старом Городе в неимоверном количестве, – часто вместо горючей начинки сарматы наполняли горшки ядовитыми гадами и забрасывали за валы, когда становилось темно. Змеи прятались по щелям, среди камней, заползали в жилища, и уже не один сколотский воин погиб от укусов коварных и злобных тварей.

Жрецы пытались помочь молитвами, приносили жертвы Апи и Папаю, Аргимпасе, но тщетно – змей от этого не убавлялось. И тогда за дело принялись мальчишки. Вскоре они стали напоминать древних вещунов, столько было понавешано на них шкурок убитых змей; мальчишки приравнивали их к скальпам врагов и гордились этим неимоверно, похваляясь друг перед другом своими победами. Теперь, чтобы выловить змею, им приходилось немало порыскать по Атейополису, но тем весомее становилась каждая из них, так как количество трофеев влияло на распределение мест в мальчишеской иерархии.

Только с Ававос Лик оставался прежним. Встречались они редко: ее мать вместе с соседками, вооружившись, кто чем смог, помогали мужчинам отражать наскоки сармат со стороны речных обрывов – те пытались и там прорваться в Старый Город, хотя это было довольно трудно из-за недостатка лодок и быстрого течения.

Майосара приболела, тревожась за отца и Абариса (о чем, конечно, мать и не подозревала), и Ававос выполняла все работы по хозяйству – стряпала, занималась рукодельем, носила горячую пищу матери и ее подругам, ухаживала за Майосарой. Ее сестра ходила, как тень,– бледная, исхудавшая и безмолвная.