Меч Вайу - Виталий Гладкий

– Я сам поведу твоих людей, – решительно отрезал Афеней и жестом выпроводил Одинокого Волка из пещеры. – Поторопись!

Дозорный сколотов, расположившись на крохотной полянке, блаженствовал, подставив бородатое лицо жарким солнечным лучам, – после сытного обеда его разморило и клонило в сон. Шлем и кожаный кафтан он снял, но боевой топор и лук держал под руками; беззвучно шевеля губами, воин что-то напевал про себя. Иногда выражение беззаботности на его лице уступало место настороженности – не меняя позы он умолкал и сторожко ловил малейшие шорохи лесного разлива.

Афеней лежал шагах в десяти от сколота. Чтобы поднять боевой дух бандитов Одинокого Волка, они после изрядной трепки, устроенной им «безобидным» отшельником Авезельмисом, обходили хижину десятой дорогой – купец сам вызвался снять дозорных, чтобы без помех расправиться с ранеными воинами.

Афеней внимательно следил за расслабленной фигурой дозорного. Это был старый, опытный воин, и кажущаяся вялость и сонливость в один миг могли смениться неожиданным действием. Несколько раз ольвийский купец поднимал лук, пытаясь прицелиться поточнее, но тут же снова припадал к земле – уж больно удобную позицию выбрал дозорный: сзади его прикрывал толстенный ствол дерева, с боков – невысокие, но густые кусты, способные изменить полет стрелы. Да и трудно было поручиться в случае удачного попадения, что воин не закричит, не поднимет тревоги. Значит нужно было действовать наверняка, и Афеней, тая дыхание, ящерицей скользил среди пожухлой травы, стараясь подобраться поближе.

Он подкрался к дозорному сзади; теперь их разделял только древесный ствол. Дрожа от возбуждения, Афеней медленно встал на колени, сжимая в руках длинный узкий нож, затем поднялся на ноги и, уже не таясь, стремительно ринулся вперед.

Дозорный все-таки услышал его – рванулся в сторону, схватил топор, но на большее не хватило времени; он не успел даже подать голос – Афеней, захватив его шею на изгиб руки, вогнал нож в спину по рукоятку…

Второго дозорного, затаившегося в поредевшей осенней кроне клена неподалеку от поляны, где стояла хижина, Афеней разыскал без особого труда и снял с первого выстрела – стрела ударила воина точно в сердце. Он беззвучно рухнул вниз, где его на лету подхватили подручные купца.

Теперь уже никто не мог помешать бандитам выполнить задуманное…

Раненых сколотов они застали врасплох – те почти все спали, не чуя близкой беды. Кровавая бойня беззащитных воинов пришлась по душе озверелым бандитам, и они, уже не таясь, с гоготом добивали тех, кто пытался уползти в чащобу. Афеней, мрачный, но довольный, злобно ухмы-ляясь, стоял в стороне, сторожко оглядывая окрестности – осторожность хищного зверя никогда не оставляла его.

Но даже он, не говоря уже об опьяненных кровью бандитах, вымещающих на сколотах злобу за поражение от Авезельмиса, не заметил, как на тропинке, сбегающей к Борисфену, внезапно выросла человеческая фигура, закутанная в рваный плащ. Высокий человек с лицом, прикрытым беличьим малахаем, долго стоял неподвижно, пристально наблюдая за событиями возле хижины. Затем решительно шагнул вперед, но тут же, что-то пробормотав под нос, резко остановился, повернул обратно, быстро сошел к берегу, сел в легкий челнок и резким, сильным движением весла выгнал утлое суденышко на стремнину. Вскоре челнок исчез за изгибом русла; речная волна несколько раз плеснула о берег и утихла.

Собрав оружие убитых сколотов, бандиты поспешили обратно, не позаботившись о телах, разбросанных возле хижины, – Афеней торопил подручных Одинокого Волка занять наблюдательные посты на переправах через Борисфен. Смутное чувство тревоги, не покидавшее купца со дня встречи со сборщиком податей, заполнило все его естество.

ГЛАВА 27

Марсагет и Радамасевс обсуждали сведения, полученные от захваченного в плен аорса. Новости были неутешительны – на подмогу Дамасу прибыл отряд сираков. А это означало, что положение осажденных еще больше ухудшилось. Радамасевс, бледный и осунувшийся, пил настой из трав, противный до тошноты. В чаше еще оставалось больше половины целебного напитка, когда он в раздражении отшвырнул ее в сторону.

– Фу, мерзость… – согнул левую руку, туго перевязанную чистой холстиной, и, поморщившись, снова опустил ее на колени.

Побратим Марсагета был ранен во время ночной вылазки сармат: сильно и метко брошенный дротик зацепил левую руку выше локтя и воткнулся в бок. Спасла его от смерти кольчуга – ее он поленился снять, от усталости уснув мертвецким сном прямо возле вала; когда прозвучал сигнал тревоги, панцирь надевать не было времени, потому что сарматы уже приставили осадные лестницы.

– Нужно что-то делать… – покосившись на Радамасевса хмуро сказал Марсагет.

– Ждать, – коротко ответил Радамасевс, устраиваясь поудобнее на куске кошмы.

– Сколько можно!

– Сколько потребуется. Дамас много воинов потерял, но и у нас сил на ответный удар не хватает. Ждать нужно, ждать…

– Ты думаешь, подмога придет?

– Не знаю… Теперь уже не уверен. Все сроки истекли.

– На что ты надеешься?

– На милость богов. И на наше мужество. Съестные припасы у нас пока есть; скоро пойдут осенние дожди, и сарматом придется туго. Ты сам слышал, что говорил аорс – воины живут впроголодь. У них одна надежда – взять Старый Город до наступления зимних холодов. Если мы выстоим до этого времени, они уйдут в степи.

– Дамас не уйдет…

– Куда он денется? Голод – плохое подспорье воинскому духу. Нам нужно держаться до последнего вздоха.

– Людей не хватает…

– Нужно вооружить женщин, подростков, стариков – всех, кто в состоянии носить оружие.

– Я тоже об этом думал. Сегодня же прикажу…

После обеда воцарилось непонятное затишье: сарматы отдыхали, слоняясь по берегам озера и возле осадных машин, внезапно прекративших обстрел Атейополиса, чему немало подивились сколоты.

Марсагет, пообедав, поспешил на валы – ему тоже показалось странным поведение сарматского воинства. Он долго наблюдал за лагерем Дамаса, но причин для беспокойства не обнаружил – похоже, что языг решил дать небольшой отдых уставшим в боях воинам. И вождь, оставив вместо себя одного из военачальников, направился в акрополь, чтобы повидать Опию.

Отыскал он ее в комнате Абариса. Опия сидела на ложе сына и, прижав к груди его рубаху, беззвучно плакала. Она не слышала, что вошел Марсагет, и только когда он, присев рядом, осторожно обнял ее за плечи, Опия резким движение стряхнула его руку, вскочила, и, отвернувшись к стене, принялась торопливо вытирать слезы. Одетая в хорошо подогнанную кольчугу, узкие кожаные шаровары тонкой выделки, с акинаком на бедре, сзади она была похожа на подростка.