Спецзона для бывших - Александр Викторович Наумов

этих инстанциях было иное. Но тем не менее я добился реабилитации деда. И матери. Находясь здесь. Получил документы наконец. Я считаю, что сделал для матери самое полезное, что мог сделать. Потому что ей все время отказывали. Дед умер в ссылке. Следов никаких не было. Я нашел следы. Еще в зоне я пишу жалобы за других осужденных, поскольку с грамотностью у многих проблемы… Приходят и просят написать жалобу по его приговору. Изучаю суть вопроса и потом пишу. Еще я в зоне стал писать рассказы. Я думал: почему это меня вдруг потянуло к литературному творчеству? И понял: это защитная реакция организма, чтобы отключиться от реальности. Пишу о самом разном: о жизни здесь и о жизни там. Например, о поездке в Монте-Карло. Или о том, как здесь строятся взаимоотношения. Иногда хожу в спортзал — в зоне очень хороший спортзал. Потом обед, затем… случайная работа, какие-то поручения, которые даст начальник отряда. Раньше я работал на производстве — в тарном цехе сколачивал ящики. Попал под сокращение. Сейчас нахожусь в простойной бригаде. В зоне многие хотят работать. Потому что болтаться без дела — в тягость. А на производстве день проходит быстрее.

— Что в тюрьме больше всего раздражает?

— В первое время после ареста меня все раздражало, а потом вдруг наступило какое-то успокоение. Как это произошло? Учитывая особую «важность» уголовного дела, меня из Москвы в Екатеринбург отправили не поездом, а самолетом. Такое вообще редко бывает, ведь самолет для зэка — большая роскошь. Но, видимо, решили исключить в пути какие-либо контакты со мной. В Екатеринбурге поместили в одиночную камеру, где я провел полтора года. Метр двадцать на два метра помещение. Приварена шконка. Лампочка. Это все условия. На прогулку выводили в одиночный дворик. Обязательно в наручниках. В сопровождении двух сотрудников изолятора. Если кто встречался на пути следования, им кричали: «Лицом к стене!» А те пытаются украдкой взглянуть, что за уголовника ведут. Вот это и раздражало. Иногда доходило до абсурда. Сижу в камере один. Приходят подстригать. Командуют: «Руки назад!» И еще их нужно просунуть в кормушку — в окошко в двери, чтобы надели наручники. Потом открывают дверь, выводят в коридор. Там стоит зэк с механической машинкой для стрижки. Рядом наблюдает охранник с собакой. Напротив на стуле сидит офицер. Я сажусь, и в такой компании меня подстригают. Точно так же водили на прогулку. Сзади охранник с собакой, впереди — офицер, посредине — я в наручниках. Полтора года так продолжалось… Каждую пятницу — обход камер начальником изолятора вместе с начальниками отделов. Дверь открывается, меня спрашивают: «Вопросы есть?» Отвечаю: «У меня уже никаких вопросов нет». Ну, по-улыбаемся друг другу, и всё — обход закончен. Сначала они мне говорили, что мое пребывание в одиночке — это недоразумение, мол, разберутся. А потом уже и отвечать перестали. Ну и я перестал вопросы задавать. Я же знаю, как этот механизм работает. Потом был суд, после которого меня еще полгода держали в одиночке… Однажды зашли ночью, увезли на вокзал, посадили в столыпин, и — по этапу. Самый скверный следственный изолятор в стране — это в Иркутске. Такого я больше нигде не встречал. Набивают камеру людьми, там нет окон, нет отопления. Лампочка регулярно перегорает. И никому нет дела, что там сутками сидят без света. В камере, как правило, человек тридцать. По стенам течет, там где-то провода замкнуло, в стене, внутри, и если дотронешься до стены — пробивает, из носков выскочишь. Содержат, как последних скотов. Такого нет нигде… Тем более они ведь понимают, что сами могут здесь оказаться. Ведь в колонии сидят бывшие начальники отрядов из колоний, бывшие опера из колоний. В иркутском изоляторе я пробыл три недели. Долго не мог понять, почему меня не отправляют в колонию. Уже начал писать… Как мне ответили, недоразумение. Чтобы я, наверное, в полную силу прочувствовал свою… вину! После одиночной камеры я не мог наговориться. Одна история меня сильно поразила. Я познакомился в СИЗО с бывшим опером. Потом он стал рэкетиром, и не могли с ним справиться, чтобы посадить. Тогда придумали убийство: что он убил сторожа на своей даче. Поскольку человек исчез. Меня этот случай поразил. Нет трупа, нет орудия убийства, нет свидетелей убийства, и нет даже никаких косвенных доказательств, но процесс идет по убийству. Матери убитого показали фотографию, где она опознала его по одежде. Каждую весну снег тает, и в одном месте показался труп — обезображенное тело. Матери показали фотографию и спросили: «На нем был такой свитер?» — «Да, был». Опознала, значит. Расписалась в протоколе. И вот когда уже процесс был в самом разгаре, этот «убиенный» объявился. Он поехал в Ставрополь на заработки, и там чечены взяли его в плен. Когда его освободили наши войска, он позвонил матери. Она говорит: «Слушай, Вовочка, из-за тебя же судят Валерку — за то, что он тебя убил. Ты давай приезжай быстрее». Он отвечает: «Ну как справку мне выправят, я сразу и приеду». Она приходит в городскую прокуратуру к следователю и говорит: «Вы сказали, что Вовка погиб, а он мне звонил сегодня». Следователь отвечает: «Мамаша, все хорошо, вы только никому не рассказывайте». А процесс идет… Ну, вопрос чести, встать бы прокурору и сказать: «Мы снимаем обвинение по этой статье». Сказать, что произошло недоразумение… Нет! Он, «убиенный», уже сам пришел в зал суда. Его спрашивают: «Кто такой?» Он называется. Его опять спрашивают: «А документы у тебя есть, что ты — это ты?» Он показывает справку, поясняет: «Паспорта, правда, нет, но я — это я». Ему парируют: «Справку может любой составить». — «Так вот моя жена сидит». — «Ну и что с того, что сидит. Ты документ покажи». Более того, у судьи возник вопрос к «убиенному»: «Кто тебя пустил в зал заседаний?» Потом, конечно, судья исключил 105-ю статью за убийство, и осудили по другим статьям. Так было, и я отвечаю за свои слова. Потому что я сам на слово никому не верю. И я лично смотрел документы, где его сначала обвиняли в убийстве, а потом эту статью убрали. И вот что я хочу сказать: эта история отнюдь не исключительное явление, а наоборот, достаточно распространенное. Рядовое, к сожалению. Тюрьму можно сравнить с гостеприимным домом, в котором рады всех принять, но никого не выпустить. И людям надо об этом знать. Ведь тот, кто не столкнулся с этой системой, он даже не представляет,