Спецзона для бывших - Александр Викторович Наумов

помещали в «стакан» — это отдельная маленькая камера, пятьдесят на пятьдесят. Сидишь, ждешь своей очереди, когда тебя приведут к судье, он допросит. Охрана тут же. Процесс прошел, я жду вечера, когда меня повезут обратно в СИЗО. Весь день охрана здесь играет в карты. И вот я вынужден слушать их — мне деваться-то некуда. В других «стаканах» сидят женщины — их тоже судят. Охрана общается между собой только на одном языке: мат-перемат. Тема разговора тоже одна: где кто вчера чего выпил и чего съел. Дальше слушаю: «Ой, смотри-ка, Васька, цемент привезли во двор» — это во двор областного суда. И они продолжают: «Надо вечерком подъехать, пару мешочков спиздить». Я слушаю и думаю: неужели раньше-то я всего этого не видел и не слышал? В соседней камере сидят два бандита — тоже после суда, между собой разговаривают. И у них точно такой же лексикон, эти же выражения. Они ничем не отличаются от этих сержантов. Абсолютно. Это тогда меня поразило…

А вот сейчас я смотрю, когда в колонию попадают молодые милиционеры, они адаптируются уже через два часа после заезда сюда. Для них вообще ничего не меняется. Бандитская среда для них родная. Повадки, манера общения, темы разговоров — все то же, что у шпаны из подворотни. Это объективная реальность, данная нам в ощущениях. Я ведь тоже привык к зоне. Это сначала она меня смутила, а потом адаптировался. Внутри зоны все вопросы регулируют сами зэки. Офицеры сидят только на КПП. А на территории зоны в специальных будках сидят зэки, они проверяют, чтобы никто лишний не выходил из локального участка. Зэки ходят в патруль, смотрят, чтобы все были одеты по форме, в робу, чтобы у всех были бирки. Зэки следят за поддержанием чистоты. Завхоз в отряде — зэк! — смотрит за порядком в отсутствие начальника отряда. Чтобы все было покрашено, побелено, чтобы вовремя сменили белье. И в этих условиях у зэков вылезает все ментовское. Он смотрит на тебя так же, как вчера смотрел на бабушку, торгующую семечками на рынке. Есть такие, что готовы тебе тут же в горло вцепиться. По любому поводу. Вот парадокс: в колонии они сразу принципиальными становятся. Почему? Потому что в большинстве случаев в зоне на должностях оказываются именно те, кто не состоялся в прошлой жизни. И здесь у них появляется единственный шанс как-то показать себя. Это такое рвение… В зоне он наконец-то стал начальником. Сегодня его ставят, например, банщиком. Ну кто такой банщик? Твое дело тазики убрать… Ничего подобного! Я могу тебя пустить в баню, а могу не пустить. Цепочку может себе завести он, будет ходить наматывать на палец — ну ведь начальник он!.. Большой теперь человек! А цепочка выступает как атрибут представителя власти. Назавтра ситуация меняется: его вдруг убирают с должности. И вот он стоит в углу совершенно потрясенный. Конец карьеры и всех жизненных планов!.. И он снова пытается лезть во все дыры: лишь бы хоть как-то соприкоснуться опять с властью. И смех и грех. Став начальником, он может послать тебя. Безнаказанно. Он ощущает, что это власть… Вот почему в зоне очень много обиженных? В каждом отряде человека два-три таких есть.

Меня это поначалу поразило: столько отверженных! Но их опущенными сделали не здесь. Или где-то в СИЗО, или на этапе. Я долго пытался понять причину явления. И вдруг понял: да, их выбросили из общества, но им хочется, чтобы был кто-то, кто еще ниже их стоит. И этих обиженных будет все больше и больше. Потому что всегда хочется сказать: «Да, я, конечно, совсем растоптан, но ты, сволочь, ты-то вообще мразь. Я выше, чем ты». Парадоксальная ситуация возникла в одной из тамбовских колоний. Этот случай описан в литературе. Собрали всех обиженных в один барак, чтобы их больше не унижали. Через два дня среди них появились свои обиженные — повторно опущенные — и те, кто ими командовал. Даже среди них возникла иерархия. И в этом заключается человеческая сущность. Думать, что есть еще кто-то ниже меня. Это помогает сохранять собственное достоинство, вернее, остатки этого достоинства. Хоть вот столечко его сохранить. Среди обиженных есть даже с высшим образованием. По местным понятиям, с ними нельзя здороваться. В столовой они сидят за отдельным столом. В помещении отряда у них отдельный угол. Все знают, что там живут обиженные, туда заходить не стоит. Есть в зоне и своя элита — это блатные или приблатненные. В основном это те, кто занимает какие-то должности.

— Для администрации колонии вы все равны.

— Ничего подобного.

— Все вы ходите строем?

— Да.

— В одну столовую?

— Совершенно верно.

— В один клуб?

— Да, но…

— Чем же элита выделяется среди других? И кто ее выделяет?

— Это вопрос, переходящий в разряд опасных. Для всякого, кто его будет обсуждать. И для меня в том числе. Эту тему можно обсуждать только за пределами колонии. Я недавно ездил в отпуск на две недели, впервые за последние пять лет, и поймал себя на странных ощущениях. Как только я вышел за ворота зоны, я сразу ощутил, что это временная свобода. Что надо возвращаться. Прямо сейчас. Что меня вывели на экскурсию. Показать — и обратно. Вот настолько зона впитывается в сознание. Я на рынке подошел к прилавку, чтобы купить рыбу, достал деньги и тут же их спрятал. И стал оглядываться, не смотрит ли кто. Только потом поймал себя на мысли, что я уже не в тюрьме.

— Если бы вдруг вы столкнулись на улице с тем, кто писал на вас заявление… Ваша реакция на такую встречу?

— Я давно уже все это пережил. Для меня нет барьеров общения с ними. Для них, конечно, страх будет на всю оставшуюся жизнь: вдруг я начну мстить? А для меня они уже не существуют. Мстить не собираюсь. Жизнь такая короткая штука. Тем более после пятидесяти лет начинаешь понимать, что тратить ее на выяснение отношений с кем-то… Когда каждый день прекрасен. Даже здесь, в зоне, если его правильно прожить. Если не стоять на помойке возле окурков целый день, а заниматься чем-то. Потому что масса интересного. Я вот с утра встаю и сразу работаю — целый час сижу и… пишу! Я пять лет потратил на то, чтобы добиться реабилитации своего деда. Он был репрессирован в тридцать третьем году. Я установил переписку с ФСБ, прокуратурой, милицией, архивами. Естественно, раз я писал из тюрьмы, то отношение ко мне в