День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

отойти, раньше ведь поймать надо.

Ну, замучил, затерзал. Плохо спать стал, все думал, как бы с ним совладать.

Надумал постращать самостоятельно.

Объявился он в очередной раз, а я громко, чтобы покупатели и прохожие слышали, говорю, пальцем указывая на него:

— Товарищи, это вор. Посмотрите на него. И остерегайтесь. Он у меня бессчетно книжек своровал.

Нимало не растерялся. Секунду-другую, может быть, помешкал и — захохотал. Вольно так захохотал, басовито, раскатисто, в свою очередь на меня пальцем показывая. С тем и ушел — смеясь.

Но я решил не отступаться. На другой день говорю ему:

— На вас досье завели. Сфотографировали. Так что ждите гостей.

— Неужели? — улыбается.

— А вы как думали? Я на суде свидетелем буду.

— Мальчик мой, — говорит, помолчав. — Занервничал. Ладно. Я добрый. Досье, — хохотнул. — Пожалею. Живи без меня, скучай, — приподнял шляпу. — Всего наилучшего.

И ушел. И больше никогда у стола моего не появлялся.

Совет

— Сидишь?

— Сижу.

— И как?

— Вроде ничего.

Работяга. В спецовке. Руки тяжелые, большие. И сам крупный, внушительный. И взглядом прямо жмет, давит.

— То-то я вижу. Очки надел. Бездельник.

— В чем дело, уважаемый? Чем я вас обидел?

— Работать надо, понял, бездельник? РАБОТАТЬ!

Брезгливо отвернулся, и крупным, рассерженным шагом пошел прочь.

Долг платежом красен

— Здорово.

— Привет.

— Ты меня не знаешь. А я тебя знаю. Тут, в подвале работаю. Слесарь-механик. Женя я. Будем знакомы.

— Будем.

— Книжками торгуешь? И покупают?.. Может, и мне купить?.. Я про войну люблю или про убийства. Есть такие?

— Вот. «Танки идут ромбом».

Взял книгу, подержал на весу и отложил.

— Хорошая книга, потом куплю… Слышь? Ты деньгами не богат? Трояк бы. А? До получки. У меня шестого получка, шестого и отдам.

Я дал ему взаймы три рубля.

— Ну, друг, выручил… Ты токо не волнуйся. Шестого принесу. Женя я. Слесарь-механик. Тут меня каждый знает, — и, взбодрившись, побежал утолить жажду…

Шестого числа Женя не пришел. Скрывался он от меня и следующие две недели. И лишь когда поставили в зале на ремонт крайний эскалатор, среди рабочих я увидел Женю.

Сам ко мне подошел — с оправданиями.

— Извини, друг. Баба сама шестого пришла. За получкой. Ни гроша в кармане, веришь? Две недели выпить не на что. Больной хожу.

— Понимаю.

— Ты токо не волнуйся. Завтра как раз аванс. Получу и отдам.

Получив аванс, Женя, должно быть, два дня лечился — среди рабочих я его не видел. На третий день объявился. Прячется, боится подойти — опять, конечно, без денег.

Вечером, закончив работу, я решил укорить его хотя бы тем, что напомню о себе — заглянул к ремонтникам за ограждение. Женя признал меня и вышел. Мятый весь с перепою. И — виноватый, смирный.

— Домой уже?

— Да. Подустал.

— А мы не скоро еще.

И неловко оба замолчали.

Я понял, что о долге он сегодня не заговорит, и стал прощаться.

— Стой-ка, — сказал Женя, неожиданно взбодрившись. — Тебе наверх? Стой, я сейчас, — спрыгнул в яму, о чем-то жарко пошептался с рабочими и вновь поднялся. — Иди сюда. Ты же с тележкой? Чего тебе с нею в толпу лезть, толкаться-то? Иди, — он приглашал меня на пустой, резервный эскалатор. — Одного прокатим, как министра. Давай! Эй! — крикнул он своим. — Вруби!

Лестница, лязгнув, поплыла. Из толпы к свободному эскалатору тотчас бросилось несколько человек, однако Женя охранным жестом и хозяйским окриком не допустил:

— Нельзя! Машина слабая, перегруз будет. Нельзя!.. Ему одному можно, он наш.

И, как своего, пригласил меня войти.

Я вошел и поехал.

— Счастливо, друг! — кричал мне Женя снизу. — Счастливо!

Встреча

— Ты?

— Я.

— Почему здесь? Что с тобой сделали?

Она по-прежнему эффектна, хороша. Чуть, может быть, располнела… Мы вместе учились. Студентом я был в нее влюблен… И всплыли, припомнились чувства давние, и она, и я, и студенчество — бодрые, розовые, счастливые времена… Я смотрел на нее, и слушал, и думал о том, что прошло, об изломах и извивах жизни, о том, чего не вернешь.

— Ты подавал такие надежды. Как это случилось?

— Что?

— Вот это… Ужасно, ужасно, я потрясена.

— А я доволен.

— Оставь. Чему тут радоваться?

— Так уютно в этой толпе.

— Даже странно слышать.

— Я всегда был со странностями.

— Знаю. Но глупым, кажется, не был.

— Ну, и напор, — я рассмеялся. — Ладно, что у тебя? Есть успехи?

— А, ничего особенного. Работаю. Написала диссертацию. Скоро защита. Хочешь, приходи?

— Нет. Я безнадежно отстал. Ничего уже не пойму.

— Тебе нужно срочно отсюда уйти. Посмотри на себя.

— А что?

— Одет кое-как…

— Соответственно.

— Худой, бледный, усталый.

— Ладно… Как у тебя на личном фронте?

— Никак. Плохо. Одна я. Приходи, я тебя покормлю.

— Спасибо.

— Нет, правда, приходи. Расскажешь. Может быть, я действительно чего-то не понимаю. Придешь?

— Нет.

— Почему?

— Слаб. Могу погибнуть.

— Ого… В таком случае я от тебя теперь не отстану.

— Вот этого, пожалуйста, не надо. Лучше не надо.

— Ну, как лучше, я сама решу. Раз ты слаб и заблудился.

— Насилие?

— Зачем, я мягенько. Слава богу, битая, понимаю.

— Не надо. Я не хочу.

— Увидим. Сначала я должна убедиться.

— Ну, знаешь, и хватка у тебя.

— Прежняя. Уже позабыл?

— Отвык.

— Ты все такой же.

— А ты нет.

— Меня и это устраивает.

— Да ты просто агрессор.

— Немножко. Готовь белый флаг.

— Не забыла? Мне есть что защищать.

— А мне завоевывать… Ладно, я побежала. И учти, я выдерну тебя отсюда. Сопротивляться не советую, бесполезно. Я кое-что вспомнила. И не отступлюсь. Готовься к переменам. Пока.

Не женщина — вихрь, рок, судьба… Я совсем другую бы жизнь прожил, если бы не эта случайная встреча…

Сон

Ушли, осели в чьих-то сумочках книги с моего стола. Остались одни брошюрки. Поток схлынул.

С усталости я задремал.

…Чинно, ровным рядком текли мимо книги, выстраиваясь в очередь у эскалатора, поднимаясь вверх.

Неожиданно две тоненькие отделились, подбежали ко мне:

— Поедем с нами!

Я подал им навстречу руки. Они подхватили меня и увлекли по эскалатору наверх, в другой зал.

Здесь все сейчас было в книгах. Они стояли в проемах между колонн. Большие, в человеческий рост, и у каждой свое лицо.

— Между прочим, наша страна, — сказала брошюрка слева. — Хочешь в нашу страну?

Я не постеснялся признаться:

— Да.

— Входи. Смелее. Все эти книги — твои.

— Мои, — подавленно, восхищенно прошептал я.

— Это не все. Показать?

Я кивнул.

Брошюрки отступили и взмахнули обложками.

Тотчас к платформе прибыл состав. И произошел полный обмен книг: мои знакомцы вошли в вагон, а новые, только что прибывшие вышли, наполнив зал. Вот