День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

Хватит болтать. Подберите мне книгу.

— Что вас интересует?

— А что у вас есть?

— Поэзия, проза, учебники, брошюры, открытки, карты. И вот, видите, даже лотерейные билеты.

— Я сказал, мне нужна книга для подарка. Хорошая. И подороже.

— А что вы называете хорошей книгой?

Он понимал, что я не издеваюсь над ним, а уличаю его в невежестве, в незнании книг. И оттого гневался еще более. Глядел исподлобья, с ненавистью — казнил, убивал, четвертовал.

В ответ я мило ему улыбался.

И сломал его, настоял на своем. Он сам взялся смотреть — подтянул к себе волоком самую толстую книгу, раскрыл и с сердцем зашвырял страницами.

— Что это?

— Прекрасное географическое издание. Казахстан. Из серии «Советский Союз». Книга дорогая.

— А эта? — переменил, придвинул другую, подняв обложку, ссыпал страницы справа налево; он продолжал упорствовать, показывая мне, что намеренно, в отместку не заглядывает внутрь.

— Справочник «Москва». Содержательная и очень полезная книга для тех, кто хочет хорошо знать Москву.

— Москву я знаю. А эта?

— Леонид Леонов. «Русский лес».

— Дааа? И почем? — перекувырнул, посмотрел цену. — Нет. Не то.

Покрутил, подвигал еще несколько книг, я видел, все более и более ожесточаясь против меня. Ничего не нашел, надо было уходить ни с чем. Он, однако, медлил. Грозно склонив крутолобую голову, пусто, молча стоял, должно быть, искал, как бы полнее излить на меня раздражение, отомстить напоследок за потерянное время. И здесь, похоже, толкового ничего не нашел.

— Ну и лавочка, — сказал опять. — Гнать вас всех надо к чертовой матери. Работать не умеете.

— Это точно. Не умеем.

— Я бы вам показал, я бы вам показал. Ух! — Он свел сжатые кулаки один над другим и покрутил ими в разные стороны — вот что бы он сделал, будь я в его ведомстве. — Вы бы у меня живо научились работать. Прохвосты, бездельники.

И, шипя, ругая всех, кто не умеет работать, степенным адмиральским шагом пересек зал и как на трибуну ступил на эскалатор.

Сторонний интерес

— Привет. Как жизнь?

— Сурова.

— Что новенького?

— Хреновенького?

— Как Галка, Светка? Где Куцый?

— Все там же, все так же.

— Болтун. Не хочешь со мной разговаривать?

— Хочу.

— И поговори.

— О чем?

— О чем угодно. Хотя бы об этой своей работе.

— Смотри. Подмечай.

— Нет, ты расскажи. Поделись.

— Когда постареешь?

— Никогда. Я скоро умру. Во цвете лет.

— Я тоже.

— От смеха? Как и я?

— Нет, от страха.

— Чего тебе бояться, болтун?

— Абсолютно нечего. А я почему-то боюсь.

— Улыбнись, и все пройдет.

— Пробовал.

— Уйми гордыню.

— Исключено.

— Тогда все правильно, помирай.

— Ладно.

— Слушай, хватит трепаться. Дай мне попробовать.

Я не сразу понял, о чем она.

— Не дам. Угробишь дело.

— Обижаешь, жадина.

— Арифметику надо знать.

— Я знала. Я вспомню.

— Нет, ты серьезно? Хочешь понять, на что годна в этой жизни?

— Именно.

— Что ж, валяй.

Я вышел из-за стола, уступив ей свое место. Показал, где что лежит, пододвинул коробку с мелочью.

— Скройся, совсем уйди. Хочу без опеки, одна.

— Учти, сожрут. А я бы не дал, спас.

— Не волнуйся. Зато я все пойму. Дай мне минут пятнадцать.

— Много. За это время не только стол, но и тебя разденут.

— Напугал. Голая я еще привлекательнее.

— Товар, глупая. Тебя мне не жаль.

— Будь спок. Я им задам. Уходи.

И я оставил ее одну — с товаром и покупателями. Проторгуется, конечно, но пусть попробует, коли так хочет.

Вышел из метро на улицу, перекусил в блинной. Посидел в скверике, выкурил сигарету.

Не спеша вернулся.

Спускаясь по эскалатору, услышал Веркин голос. Она остервенело ругалась.

Подойдя, пристроился к покупателям, понаблюдал со стороны.

Накушалась, храбрячка. И куда делась ее всегдашняя веселость. Все ее теперь раздражало, бесило. Она швыряла сдачу, грубила. Стоило покупателю переспросить или чуть замешкаться, как Верка взрывалась:

— Идиот! Ты что, глухой? Я же тебе сказала: 44 копейки! — или: — Вот дуреха! Куда ты прешь? Спроси, я покажу. Что я здесь, для мебели? — или: — А вы мне не нравитесь, подите прочь. И даже не стойте, ничего не дам. Так я хочу: не дам, и все!

От нее уходили озадаченными, рассерженными, оскорбленными. В свою очередь и она без разбора, всех подряд ненавидела. Заждалась — нетерпеливо и часто вскидывала голову и смотрела поверх покупателей, не возвращаюсь ли я.

И я объявился.

— Слезай, смена составов.

— Где ты шляешься? Бросил женщину в беде.

— Как ты просила — мы поменялись местами.

— Мало ли что я просила. Сам соображать должен.

— Ба! А где смех?

— Раскупили.

— Может быть, к лучшему?

— Меня раздавили, болтун. Кожу сняли.

— Стало быть, обновили.

— Еще как. И вообще, я без ума от твоей работы.

— Знаешь, я тоже.

— Ты всегда был немного дефективный.

— Благодарю.

— Неужели и я, когда покупаю, настолько невыносима?.. Какие они все тупые, гадкие, скользкие какие-то, скупые, противные.

— Ты, как всегда, преувеличиваешь.

— Ой, нет. Ни одного приличного человека. А мужчинам вообще плевать, что перед ними женщина. Они и не видят.

— Их больше интересовали книги.

— Ой, заткнись. Ладно, прощай. Теперь я стану думать о тебе как о жертве.

— Валяй.

И на прощанье мы по студенческой привычке чмокнули друг друга в щечки.

Базарный день

Целевая открытка, если не продается вся накануне праздника, лежит потом ненужным грузом в подвалах магазина полный год. И вот меня в начале марта попросили реализовать накопившиеся излишки открыток к Международному женскому дню.

Набрал я этого товара рублей на двести, благо он емкий, компактный, приехал и разложился.

Стол мой немедленно обступили со всех сторон. И — началось. Уже через полчаса работы хоть сворачивайся совсем. Невмоготу. Язык не поворачивается отвечать на бесконечные угнетающие однообразные вопросы, утомился считать, складывать и вычитать копейки, подбирать, подкладывать и поправлять открытки, следить, чтобы не брали без очереди и пр. — ну и работенка с таким товаром! Непохожая, новая, другая торговля. Будто я на базаре разложился.

Вот как примерно покупали.

— Такая сколько стоит?

— Две копейки.

— А такая?

— Три.

— А вот эта, красивенькая, с цветочками?

— Четыре.

— Почему так дорого? Она почтовая?

— Нет.

— Ну и цены, это же грабеж!.. А большие? Они с конвертами? По 15 копеек?

— Да.

— И к ним еще марку надо приклеить?

— Да.

— А марки у вас есть?

— Перед вами.

— Сколько стоит одна марка?

— Четыре копейки.

— Значит… почти двугривенный открытка?

— Да, девятнадцать копеек, если с маркой.

— Пять штук на рубль? Это же с ума сойти, как дорого. И какой дурак такое придумал?.. Мне надо сорок штук. Это сколько же будет стоить?

— Сейчас скажу. Десять штук без марок…

— Нет, мне с