Адмирал Нимиц - Элмер Поттер

— Мы ели этого зверя, — сказал Нимиц. — Следующим утром мангуста, уже набитая, появилась на буфете. Мы и не знали, что мы едим.

Вошел повар и объявил, что «наверху» готово, после чего адмирал спросил лейтенантов, не хотят ли они выпить. Они, конечно, не отказались, и он повел их вверх по лестнице. По пути они прошли мимо рабочего стола адмирала и карт Тихоокеанского региона, закрепленных на чертежной доске, подпертой козлами. «Это — хобби», — сказал Нимиц с улыбкой.

Они вошли в маленькую затемненную комнату с пятью стульями с прямыми спинками и столом, на котором стояло две бутылки ликера, бутылка горькой настойки, фрукты для коктейля, ковш со льдом и поднос с закусками. «Бурбон или оке?» — спросил Нимиц.

— Я — поклонник бурбона, — сказал Бассетт. Бенедикт и Роенигк заказали оке — сокращение от «околехао», крепкого гавайского ликера. Нимиц выбрал бурбон, а из обоих ликеров приготовил коктейли, причем на ликер не поскупился. Позже они выпили еще по одной. «Крепкий, как пинок мула, — вспоминал Бассетт, — но великолепный».

Вскоре к ним присоединился адмирал Спрюэнс. Он взял приготовленный для него бокал томатного сока. Нимиц предложил подкрепить сок глотком оке. «Нет, — сказал Спрюэнс, — я не думаю, что это хорошо. Яд и противоядие в одном стакане? Нет, пожалуй, воздержусь».

Нимиц вспомнил, что Объединенная организация обслуживания (USO) хотела привезти на Гавайи актеров театра и кино, чтобы развлечь войска. Радоваться этому Нимицу не давало его предубеждение против женщин в зоне боевых действий. «Когда Эммонс сделает письменное заявление о том, что по его мнению, это место достаточно безопасно для присутствия посторонних, — сказал он, — вот тогда я дам добро на приезд этих кинозвезд, но не раньше».

«Говорю вам как старый подводник, — продолжал Нимиц, — Нет ничего в мире, что могло бы помешать японской лодке всплыть как-нибудь темной ночью у Гонолулу, выпустить 25–30 снарядов по береговым постройкам, а потом погрузиться и уйти малым ходом. Мы бы никогда ее не поймали. Конечно, я думаю, что сюда они никогда не доберутся, — здесь он имел в виду Перл-Харбор. — Я бы, например, не смог».

Спрюэнс согласился, что вражеские субмарины вряд ли проникнут в гавань. Нимиц проворчал: «Черт, я не знаю, чем эти японцы руководствуются на своих подлодках. Кажется, что они больше интересуются разведкой, чем потоплением наших судов, по крайней мере сейчас».

Кто-то вспомнил, что на островах проживают девять тысяч молодых людей японского происхождения. Нимиц высказал мнение, что их нужно призвать и послать на африканский фронт, где им не пришлось бы воевать с японцами. «Они — хорошие бойцы», — сказал он.

Филиппинский повар появился внизу лестницы и кивнул. Нимиц кивнул в ответ, и они, наспех выпив по последнему коктейлю, спустились в столовую. Нимиц гордо объявил, что к обеду будет подан специальный бефстроганов, приготовленный по рецепту его дочери.

Гости согласились, что главное блюдо было восхитительным, но еще их ждал десерт — мороженое с авокадо.

После обеда Нимиц снова начал разговор. Он вспомнил несколько анекдотов, тут же признавшись, что когда он получил звание кэптена, его жена сказала ему, что рассказывать «эти ужасные истории» — ниже его достоинства. Однако он все равно рассказал — о китайских распутных девках, которым нравились мужчины с татуировками в виде драконов на груди, и о молодом моряке, испугавшемся первого прыжка с парашютом. Последняя история явно была свежей. Сержант сказал ему: «Не волнуйся, просто дерни за вытяжной трос. Если парашют не откроется, потяни вытяжной трос запасного парашюта. После приземления фургон с базы заберет тебя в лагерь». Моряк прыгнул. Когда он потянул первый трос, ничего не случилось. Когда он потянул второй, опять ничего не случилось. Глядя вниз, он сказал: «Держу пари, что этого проклятого фургона там тоже не будет».

Один из лейтенантов вспомнил, как он выезжал в один из армейских лагерей на Оаху и обнаружил, что войска скучают и тоскуют по дому.

«Мягкие, они слишком мягкие, — сказал Нимиц. — Они должны учиться быть твердыми. У них нет никаких проблем. Им только кажется, что они есть. Мы собираемся остаться здесь надолго, и им придется привыкнуть к этой мысли».

Около девяти часов вечера обедающие отодвинулись от стола, и Нимиц сказал: «Пойдемте подышим свежим воздухом» — так он обычно давал понять, что вечер закончен. Они вышли. Молодые люди тут же надели фуражки, но адмирал Нимиц был без головного убора, и его седые волосы отливали серебром в лунном свете. Было слышно, как насосы перекачивают жидкую грязь из гавани в кратер потухшего вулкана Макалапа. Нимиц сказал Спрюэнсу: «Как будто дождь стучит по жестяной крыше, правда, Рэй?». Спрюэнс кивнул.

Нимиц продолжал: «Под эти звуки, наверное, хорошо засыпается?» Спрюэнс снова кивнул.

Молодые лейтенанты уже собирались уезжать, и Бассетт спросил Нимица:

— Я слышал, Вы много читаете ночью, сэр. Это правда?

— Совершенно верно, — ответил адмирал. — Я читаю с трех до пяти каждую ночь.

— С трех до пяти! Когда же Вы спите, сэр?

— Ну, я ложусь в десять и сплю до трех, а потом я позволяю себе еще вздремнуть — с пяти до без пятнадцати семь.

Бассетт, будущий романист и редактор, той ночью записал в его дневнике:

«Так вот каково это — быть адмиралом. Адмирал Нимиц — человечный, приятный, сердечный, оригинальный, доброжелательный человек — лучший штабной офицер, с которым я когда-либо встречался, но на этих широких, ссутуленных плечах лежит такая ответственность, которую и представить сложно. Я заметил за столом, когда он рассуждал о проблемах, как он складывал свою салфетку красивыми складками. Он — замечательный человек. Боже, дай ему сил и направь его. Мы так нуждаемся в нем».

Как-то позже Нимица спросили, какой период в Тихоокеанской войне доставил ему самое большое беспокойство. Он ответил: «Все первые шесть месяцев». Эти месяцы прошли, и разгар лета 1942 года был своего рода передышкой для адмирала. Американский Тихоокеанский флот потеснил японцев в Коралловом море и разбил их при Мидуэе. Теперь верховное командование Тихоокеанскими секторами столкнулось с задачей перехода к наступлению против превосходящих сил противника. Перспективы были весьма туманными, японская угроза оставалась, но ситуацией можно было управлять гораздо в большей степени, чем прежде. Нимиц, естественно, был наполнен оптимизмом и с уверенностью смотрел в будущее.

К тому же к этому времени он окружил себя людьми, с которыми ему было легко работать. В штабе, унаследованном им от предыдущего командующего, что и говорить, были способные офицеры и некоторых из них он позже снова возьмет в свой штаб, но им на смену пришли люди, с которыми у него было полное взаимопонимание. Руководил штабом Спрюэнс, тихий, осторожный и компанейский человек, который разделял страсть Нимица к прогулкам, плаванию и симфонической музыке. Нимиц обнаружил, что Спрюэнс постоянно подает свежие идеи и замечательно реализует его собственные. Они совещались за завтраком, во время прогулок от дома до штаба и обратно, несколько раз в течение рабочего дня, а иногда — во время их долгих пеших походов. По вечерам, когда они обычно принимали гостей, их беседы были менее серьезными и более непринужденными.