Лимонов - Эммануэль Каррер

На выборах победят Ельцин с Гайдаром, однако четверть голосов достанется Жириновскому. Если бы Эдуард попал в список его партии, он стал бы депутатом. Это он сделать мог, Жириновский его приглашал, но Эдуард отказался все по той же причине: он предпочитает быть лидером партии, в которой всего три человека, чем рядовым чужой партии среди тысяч других. Результаты голосования были настолько очевидны, что он не стал дожидаться их официального оглашения и, взбешенный и униженный, вернулся в Париж.

Он хотел предупредить Наташу о своем приезде, но телефон не отвечал. Подойдя к двери, он звонит и некоторое время ждет – на свой манер, он человек деликатный, – а потом открывает своим ключом. Она лежит поперек кровати, вокруг – пустые бутылки и пепельницы, полные окурков. Наташа храпит во сне, она мертвецки пьяна. Комната не проветривалась несколько дней, воздух тяжелый. Стараясь не шуметь, он кладет свою сумку и начинает убираться. Наташа открывает один глаз, приподнимается на локте и смотрит на него, потом заплетающимся языком произносит: «Ты будешь ругаться потом, а сейчас трахни меня». Он ложится и входит в нее. Они крепко держатся друг за друга, как пережившие кораблекрушение. Она говорит, что три дня не выходила на улицу и занималась любовью с какими-то двумя мужиками. Если бы он приехал немного раньше, то застал бы их здесь, и они могли бы поиграть в карты. Она разражается визгливым хохотом. Он молча одевается, берет сумку, и, даже не сменив белья, уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. Садится на метро, затем пересаживается в электричку и, доехав до аэропорта Руасси, берет билет до Будапешта.

7

От Будапешта в почти пустом автобусе он за ночь добирается до Белграда: теперь туда можно попасть только так. С тех пор как было объявлено эмбарго, самолеты в сербскую столицу не летают. Аэропорт закрыт. Страна, вытолкнутая за пределы Европы, погружается в изоляцию и паранойю. Здравомыслящая часть сербского общества сетовала, что Милошевич втягивает их в безумный крестовый поход, и пыталась сопротивляться бешеной пропаганде, однако среди знакомых Эдуарда таких не было и быть не могло. Он мечтает о войне. Он хочет броситься в нее, очертя голову, и даже возможная гибель его не пугает. Он переживает такой момент своей жизни, что эта перспектива кажется ему единственным выходом. План у него такой: оставить сумку в гостинице «Мажестик», где он останавливался раньше, и пойти в представительство Республики Сербской Краины.

Конфликт, который развел сербов и боснийцев по разные стороны баррикад, берет свое начало в давнем споре между сербами и хорватами за контроль над Краиной, сербским анклавом, расположенным неподалеку от Адриатики. С тех пор в территориальных разборках участвуют три стороны, не считая тех, кто пытается их разнять, и все это напоминает Тридцатилетнюю войну, в которой в какой-то момент ваш злейший враг может стать вашим союзником, потому что он враг другого вашего врага. Дипломаты и журналисты рвут на себе волосы. Но на сей раз Эдуард не хочет быть журналистом – только солдатом. «Да, простым солдатом», – объясняет он представителям Республики Сербской Краины в Белграде, которую признали, разумеется, только сербы. Его поступок немного удивляет, поскольку особого наплыва иностранцев, желающих здесь повоевать, не заметно. Ему объясняют, что добраться туда трудно, что придется подождать и что ему сообщат. Он возвращается в гостиницу «Мажестик».

Гостиница, судя по его описанию, похожа на парижский отель «Лютеция» времен немецкой оккупации. В баре с тапером круглыми сутками толкутся черные валютчики, проститутки, бандиты, продажные журналисты и политики, состязавшиеся друг с другом за звание самого ярого националиста. Многие из них, готовые, как Воислав Шешель, «резать глотки хорватам и мусульманам даже не ножом, а ржавой ложкой», вскоре погибнут злой смертью или пойдут под суд за военные преступления. Царящая в гостинице атмосфера Эдуарду по душе. Он познакомился там с молодой девушкой, очень хорошенькой. Это не шлюха, это поклонница. И она, и ее мать читали все его книги, все статьи в сербской прессе. Растроганный похвалами юной фанатки, Эдуард дает автографы ей и ее матери и, воспользовавшись благосклонностью последней, спит с дочерью. Он не привык иметь дело с молоденькими девочками, но ему нравится. Кроме того, он всерьез верит, что его жизнь закончится здесь, и мысль о том, что он, возможно, занимается любовью в последний раз, опьяняет. Он неутомим. Так проходят три дня, и вот наконец бармен, налив ему водки, сообщает, что Аркан здесь и ждет его. Аркан! Его дорогой друг! Эдуард поднимается на лифте на последний этаж, куда могут войти только те, кто идет к командиру. Здоровенные охранники обыскивают его и ведут в комнату, где Аркан, одетый в хаки и зеленый берет, пирует со своими подручными.

– Ну, Лимонов, значит, ты так и не сделал революцию в России?

Эдуард, застигнутый врасплох, бормочет, что он все же попытался. Был среди героев, защищавших Белый дом от танков Ельцина. При штурме Останкино ранен в плечо. А сейчас хотел бы воевать в Краине. Это непросто, подтверждает Аркан. Коридор из Белграда в Краину почти постоянно блокирован то хорватами, то мусульманами, не говоря уж о войсках ООН. Но завтра туда отправится одна группа. Хочешь с ними?

– Конечно!

Пять часов утра. Микроавтобус с тонированными стеклами ждет на заснеженной мостовой перед гостиницей. Эдуард садится в пустой салон. Автобус, не торопясь, объезжает окрестности, собирая, как школьников, заспанных мужиков крестьянской наружности. К восходу солнца они выезжают из Белграда и, попивая кофе из термоса и сливовицу прямо из горлышка, целый день катят по дорогам, вдоль которых мелькают остовы покореженных автомобилей и сгоревшие дома. Проезжают Герцеговину, скалистое, бесплодное, продуваемое ветрами плоскогорье, где часто снимали американские вестерны и где могут жить только камни, змеи и усташи. В принципе, здесь всегда можно понять, по чьей территории едешь: сербской, хорватской или боснийской. Но там, где шли бои, это сложно. Линия фронта может разрезать пополам деревню, по разным сторонам одной дороги могут говорить на разных языках, пользоваться разными деньгами, исповедовать разные национальные идеи. Поскольку пассажиры старались не высовываться, трудно было сказать, чей пропускной пункт они проезжают – сербский или боснийский, однако микроавтобус, как ни странно, пересек их все без проблем. Я говорю «как ни странно» потому что спутники Эдуарда, одетые, как селяне, едущие на ярмарку, на самом деле были боевиками Аркана, возвращавшимися на фронт после отпуска в Белграде, а багажник битком набит оружием.