Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

на месте, ощутив, как странно заколотилось сердце в груди. На тропинку упала тень, замерцала перед моими глазами, остановилась и замерла неподвижно. Я увидел, как она превращается в фигуру мужчины, безмолвно окаменевшего в распростертой позе. Солнечный свет падал прямо на улыбающееся лицо покойника и на глубокую рану чуть выше сердца, откуда сочилась алая кровь, окрашивая траву под ним.

Преодолевая тошнотворный ужас, охвативший меня при этом зрелище, я бросился вперед – но тень мгновенно исчезла. Это была лишь игра зрения, результат моего измученного и возбужденного состояния. Я содрогнулся от образа, подкинутого собственным воспаленным воображением. Неужели я всегда буду видеть Гвидо таким – даже во снах?

Внезапно звонкий, переливчатый гул радостно разорвал гнетущую тишину. Сонные деревья пробудились, задрожав темными лапами ветвей и зашелестев листвой, а травы грозно подняли свои лилипутские зеленые клинки. Колокольный перезвон! И какой перезвон! Красноречивые мелодии потоками разливались в воздухе; радужные музыкальные пузырьки лопались на ветру и рассыпались хрупкими отголосками.

«На земле мир, в человеках благоволение! На земле мир, в человеках благоволение!»[63] – как бы твердили они снова и снова, пока мои уши не заболели от бесконечного повторения. «Мир»! Какое дело мне до мира или благоволения? Рождественская месса не вызвала отклика в моем разуме. Я был как бы оторван от человеческой жизни, чужд ее обычаям и привязанностям, для меня не осталось ни любви, ни братства. Сладкоголосый трезвон колоколов только действовал мне на нервы. Почему, думал я, этот дикий заблудший мир со всеми погрязшими в пороках мужчинами и женщинами должен ликовать из-за рождения Спасителя? Здесь нет людей, достойных спасения! Я резко развернулся и стремительно зашагал мимо царственных сосен, которые, теперь уже полностью пробудившись, как бы смотрели на меня с суровым презрением, перешептываясь между собой: «Что это за ничтожное создание, которое терзает себя страстями, неведомыми нам в наших спокойных беседах со звездами?»

Я с радостью вновь ступил на большую дорогу – и ощутил бесконечное облегчение, когда услышал быстрый топот копыт и грохот колес. Приближался мой закрытый экипаж, запряженный резвыми вороными арабскими лошадьми. Я пошел навстречу; заметив меня, извозчик немедленно остановил лошадей. Я приказал ехать в монастырь Благовещения и, сев в экипаж, быстро умчался.

Монастырь, как мне было известно, располагался где-то между Неаполем и Сорренто. Я предположил, что это недалеко от Кастелламаре, но ехать пришлось на целых три мили дальше, так что путь занял более двух часов. Обитель отстояла довольно далеко от главной дороги, и добраться туда можно было лишь окольным путем, которым, судя по рытвинам и ухабам, пользовались не слишком часто. Здание монастыря стояло особняком, вдали от других жилищ, на обширном открытом участке, обнесенном высоким каменным забором с коваными шипами наверху. Розы густо оплели ограду, почти скрыв острия, а из зеленого моря листвы возносился к небу стройный шпиль часовни, словно белый палец, указующий на небеса.

Извозчик остановился у массивных ворот, запертых на тяжелые засовы. Я вышел, велев ему откатить экипаж в главный постоялый двор Кастелламаре и дожидаться там. Когда он уехал, я дернул веревку колокольчика у ворот. Маленькая калитка, прорезанная в огромной створке, немедленно приоткрылась, и в проеме возникло морщинистое лицо некрасивой старушки-монахини, которая вполголоса осведомилась, что мне нужно. Я вручил ей свою визитную карточку и заявил о своем желании встретиться с графиней Романи, если настоятельница не возражает. Пока я говорил, она с любопытством меня разглядывала – должно быть, мои очки вызвали у нее удивление, потому что я вновь нацепил эти маскирующие стекла сразу после дуэли, зная, что на какое-то время они мне еще понадобятся. Поблекшие старческие глаза изучали меня минуту-другую, затем калитка с громким щелчком захлопнулась у меня перед носом, и монахиня исчезла. Дожидаясь, пока она вернется, я услышал за воротами детский смех и легкие спотыкающиеся шаги задорно бегущих ног, отдающиеся эхом в каменном коридоре.

– Фи, Рози! – произнес девичий голос по-французски. – Добрая мать Маргарита будет на тебя очень-очень сердиться.

– Помолчала бы, маленькая святоша! – звонко перебил другой голос, более тонкий и серебристый. – Мне интересно, кто там! Это мужчина, я знаю, ведь старенькая мать Лаура покраснела!

Оба юных создания вновь залились смехом. Затем послышался шаркающий шаг возвращающейся монахини. Видимо, она застала врасплох озорных беглянок – кто бы они ни были – и тут же принялась ворчать, бранить и взывать к святым, после чего, не переводя дыхания, велела девочкам идти в дом и умолять «доброго маленького Иисуса» простить их шалости. Воцарилась тишина. Наконец тяжелые засовы и задвижки медленно заскрежетали, отодвигаясь; огромные створки распахнулись, и я был впущен. Войдя, я снял шляпу и с непокрытой головой прошел по длинному холодному коридору в сопровождении почтенной монахини, которая больше не смотрела на меня, но перебирала четки на ходу и не проронила ни слова, пока не провела меня внутрь здания через высокий зал, украшенный священными картинами и статуями, а оттуда – в большую, элегантно обставленную комнату, из окон которой открывался прекрасный вид на окрестности. Тут она молча указала мне на стул и, не поднимая взора, произнесла:

– Мать Маргарита примет ваше сиятельство незамедлительно, синьор.

Я поклонился, и она выскользнула из комнаты так бесшумно, что было даже не слышно, как за ней затворилась дверь. Оставшись один в помещении, которое, как мне удалось догадаться, служило приемной для посетителей, я, не без легкого интереса и любопытства, огляделся по сторонам. Никогда прежде не видел я внутреннего уклада так называемого воспитательного женского монастыря. На стенах и каминной полке было множество фотографий девушек: одни были невзрачны видом, другие – прекрасны. Судя по всему, портреты дарили монахиням на память бывшие воспитанницы. Встав со стула, я рассеянно разглядывал снимки и уже собирался ближе всмотреться в прекрасную копию «Богородицы» Мурильо, когда мое внимание привлекла стоявшая отдельно бархатная рамка, увенчанная моим фамильным гербом и короной. Внутри находился портрет моей жены в подвенечном платье – в точности так она выглядела в день нашей свадьбы. Я поднес фотографию к свету и скептично вгляделся в знакомые до боли черты. Вот она – хрупкое, похожее на фею создание в воздушном белом наряде, с откинутой назад свадебной вуалью, обрамляющей искусно уложенные кудри и детское личико. Так вот ради кого были принесены в жертву жизни двоих мужчин! Я содрогнулся от отвращения и вернул портрет на прежнее место. Едва я успел это сделать, как дверь тихо распахнулась. На пороге стояла высокая женщина в бледно-голубых струящихся одеждах, с монашеской повязкой и вуалью из тонкого белоснежного