Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

бы непослушные слезы пытались прорваться наружу. Я все еще сжимал руку своего друга и врага – она похолодела в моей ладони. На пальце по-прежнему сверкал фамильный бриллиант – кольцо, которое она ему подарила. Я снял его с мертвеца, потом нежно, почти благоговейно поцеловал безжизненную кисть и бережно опустил ее. Заслышав приближающиеся шаги, я поднялся с колен и выпрямился, скрестив руки на груди, взирая без слез на окоченевшее тело. Подошли остальные. Минуту царила тишина.

– Полагаю, он умер? – тихо спросил наконец капитан Фречча.

Не в силах заставить себя говорить, я ответил кивком.

– Он принес вам свои извинения? – осведомился маркиз.

Я снова кивнул.

Повисла еще одна пауза, исполненная тягостного молчания. Застывшее улыбающееся лицо мертвеца словно заранее насмехалось над любыми речами. Доктор наклонился и умело закрыл остекленевшие умоляющие глаза – и тогда мне вдруг показалось, что Гвидо всего лишь уснул, что его можно разбудить одним лишь прикосновением. Маркиз Д’Авенкур взял меня под руку и шепнул:

– Возвращайтесь в город, дружище, выпейте вина – вид у вас положительно нездоровый! Ваше явное раскаяние делает вам честь, принимая во внимание обстоятельства… Однако что тут поделать? Это был честный поединок. Вспомните, какое оскорбление он вам нанес! Я бы посоветовал вам покинуть Неаполь на пару недель – к тому времени все как-нибудь забудется. Я знаю, как улаживают подобные дела; предоставьте все мне.

Я поблагодарил его, сердечно пожал ему руку и повернулся, чтобы уйти. Винченцо ждал меня рядом с экипажем. Медленной поступью покидая поле, я позволил себе остановиться на мгновение и обернуться. Небосвод озарился золотым сиянием прямо над неподвижной фигурой, распростершейся на траве; ровно в эту минуту очень близко от места, где только что перестало биться горячее сердце, маленькая птичка вылетела из невидимого гнезда и взмыла в небеса, восторженно щебеча, навстречу теплу и лучезарному великолепию живого нового дня.

Глава 26

Взяв фиакр, я проехал немного в сторону города, затем велел извозчику остановиться на повороте извилистой дороги, ведущей к вилле Романи, и вышел. Винченцо получил приказание ехать обратно в гостиницу, а оттуда выслать мой собственный экипаж, запряженный лошадьми, к воротам виллы, где я и буду их дожидаться. Кроме того, к вечеру я просил его собрать мой дорожный саквояж, потому что намеревался уехать на несколько дней в Авеллино, в горы. Камердинер выслушал мои распоряжения молча и с явным смущением. Наконец он спросил:

– Я ведь тоже поеду с вашим сиятельством?

– Ну уж нет! – ответил я с вымученной печальной улыбкой. – Разве вы не видите, amico, что у меня теперь тяжело на сердце? А меланхолику лучше всего в одиночестве, наедине с самим собой. К тому же вспомните про карнавал: я предоставил вам полную свободу веселиться. Не лишать же вас удовольствия! Нет, Винченцо, останьтесь тут и развлекитесь на славу, а обо мне не тревожьтесь.

Слуга ответил своим обычным почтительным поклоном, однако на его лице застыло упрямое выражение.

– Да простит меня ваше сиятельство, – возразил он, – но я только что видел смерть и утратил вкус к развлечениям. Кроме того, сердце вашего сиятельства исполнено скорби, и уже поэтому мне надлежит сопровождать вас в Авеллино.

Я понял, что он непреклонен, а спорить в теперешнем состоянии было невмоготу.

– Поступайте как знаете, – устало ответил я. – Только поверьте мне, вы совершили не самый разумный выбор. Впрочем, делайте что хотите, но только устройте все так, чтобы мы уехали сегодня же вечером. А теперь поспешите обратно (объяснять в гостинице, что случилось, не стоит) и без промедления пришлите за мной экипаж. Я буду ждать его в одиночестве на вилле Романи.

Экипаж с грохотом покатил, увозя Винченцо, сидевшего на козлах рядом с извозчиком. Я провожал его взглядом, пока он не скрылся из виду – а сам повернул на дорогу, которая привела к моему обесчещенному дому. Место выглядело тихим и пустынным – ни души вокруг. Шелковые шторы на окнах гостиных были плотно задернуты, что говорило об отсутствии хозяйки и создавало впечатление, будто внутри находится мертвец. В голове промелькнул странный вопрос: кто же мог умереть? Несомненно, это я сам, хозяин владений, лежу в гробу недвижным, окоченевшим трупом в одном из этих затененных покоев! Ужасный седовласый мужчина, который лихорадочно метался теперь взад и вперед под стенами, не являлся мной – это был какой-то злой демон, восставший из могилы, чтобы покарать виновных. Я прежний умер – я ни за что бы не смог убить человека, которого когда-то называл своим другом. И вот он тоже покойник; нас обоих погубила одна и та же женщина… а сама осталась жива! Ха! Разве это правильно, справедливо? Пусть она тоже умрет – но непременно в таких мучениях, чтобы ее душа скукожилась и сгорела в дьявольском пламени адских горнил!

Терзаемый огненными бурлящими вихрями мыслей, я смотрел сквозь решетку ворот своей виллы с металлическими вензелями. Вот здесь прошлой ночью стоял Гвидо, жалкий подлец, в бессильной ярости сотрясая витые железные гирлянды. Вон туда, на мозаичные плитки, он швырнул дрожащего старого слугу, от которого узнал об отъезде своей возлюбленной и предательницы. На этом самом месте он изрыгал проклятия в ее адрес, и я был искренне рад, что они прозвучали вслух, поскольку злые слова, произнесенные незадолго до смерти (хотя Феррари еще не имел об этом понятия), должны крепче прилипнуть к душе того, на кого направлены. Теперь, когда Гвидо покинул наш мир, в моем сердце не осталась ничего, кроме жалости. Его обманули и предали, как и меня. Чутье говорило мне, что его дух, освобожденный от оков бренной плоти, будет действовать заодно с моим и поможет свершить возмездие.

Продолжая обходить кругом безмолвное здание, я достиг калитки, ведущей на аллею, открыл ее и вступил на знакомую тропинку. Я не был здесь с того судьбоносного вечера, когда предательство разбило мне сердце. Как торжественно застыли величавые сосны – угрюмые, темные, изможденные! Ни одна ветка не шелохнулась, ни один лист не качнулся. На замшелой земле у меня под ногами блестела холодная роса, которую едва ли можно было назвать изморозью. Ни одна птичья трель еще не нарушала впечатляющей тишины предутренней дремоты, окутывавшей природу. Еще ни один из ярких цветов не распахнул свое дивное одеяние на ветру, однако повсюду витал едва уловимый аромат незримых фиалок, чьи лиловые глазки по-прежнему были сомкнуты сном.

Я созерцал открывшийся вид подобно человеку, перед мысленным взором которого возникло место, где он был когда-то счастлив. Сделав несколько шагов, я внезапно застыл