Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

было внове. Это восхитительное чувство – быть хозяйкой самой себе, и к тому же я была так рада вырваться из монастыря!

– А мне казалось, вы любили монахинь, – заметил я.

– Разве что некоторых. Вот настоятельница, к примеру, довольно милая старушенция. Но мать Маргарита, ее так называемая наместница – та, что встретила вас… о, я ее терпеть не могу!

– В самом деле? И почему же?

Алые губы капризно скривились.

– Потому что она слишком хитрая и молчаливая. Некоторые здешние девочки ее обожают – но им ведь нужно кого-то любить, понимаете?

Тут она беззаботно рассмеялась.

– Так уж и нужно? – спросил я не задумываясь, просто чтобы поддержать разговор.

– А как же, обязательно! – весело отозвалась она. – Вы так наивны, Чезаре! Девочки часто играют в возлюбленных, только стараются, чтобы монахини не узнали об их забавах. Это очень занятно! С тех пор как я здесь, они, что называется, помешались на мне. Преподносят букеты, бегают вслед за мной по саду, целуют подол платья, осыпают нежными прозвищами. Я им не запрещаю – хотя бы просто для того, чтобы досадить матери-настоятельнице. Хотя, конечно, все это страшно глупо.

Я молчал, мучительно размышляя о том, какое же это проклятие – необходимость кого-то любить. Ее отрава просачивается даже в сердца детей – этих юных созданий, запертых за высокими стенами уединенной обители и порученных добросовестному попечению святых Христовых невест.

– А как же монахини? – возразил я, озвучивая половину раздумий. – Как они обходятся без любви и романтики?

Озорная усмешка, блистательная и презрительная, вспыхнула в ее глазах.

– Так ли уж и обходятся, все и всегда? – медлительно протянула она. – А Абеляр с Элоизой[65]? Или фра Липпи[66]?

Что-то в ее тоне задело меня. Я обхватил жену за талию и, крепко прижав к себе, осведомился с некоторой суровостью:

– А вы? Возможно ли, что вам приятны запретные страсти? Может быть, вас развлекает их созерцание? Отвечайте!

Нина вовремя спохватилась и взяла себя в руки, скромно полуприкрыв глаза белоснежными веками.

– Только не я! – отрезала она с видом оскорбленной добродетели. – Как вы могли так подумать? По-моему, нет ничего ужаснее обмана; ложь никогда не приносит ничего хорошего.

– Вы правы, – невозмутимо согласился я, разжимая объятия и отпуская ее. – Рад слышать, что вы придерживаетесь столь трезвых убеждений. Я всегда ненавидел неправду.

– И я тоже! – воскликнула она с деланой искренностью, широко распахивая глаза. – Не понимаю, зачем люди лгут. Ведь тайное всегда становится явным!

Я стиснул зубы, еле удержавшись от пылких обвинений, которые так и рвались с языка. Зачем разоблачать актрису или критиковать пьесу, пока не упал финальный занавес? И я решил сменить тему разговора:

– Как долго еще вы намерены оставаться затворницей? Теперь ничто не мешает вам вернуться в Неаполь.

Она задумалась, затем ответила:

– Я обещала настоятельнице прожить в обители хотя бы неделю. Мне лучше остаться, пока не истечет назначенное время. Но не дольше, ведь, поскольку Гвидо больше нет в живых, мне просто необходимо присутствовать в городе.

– В самом деле? А можно спросить, почему?

Она рассмеялась, хотя и с некоторым смущением.

– Ничего такого, нужно всего лишь подтвердить его последнюю волю и завещание, – ответила она. – Гвидо передал его мне на хранение перед отъездом в Рим.

Тут меня озарило.

– А что в нем? – спросил я. – Что там написано?

– Что после смерти Феррари я стану полноправной обладательницей всего, что у него было! – сказала она с тихим, но довольно ехидным торжеством.

Несчастный Гвидо! Какое доверие он питал к этой подлой, своекорыстной, бессердечной особе! Он любил ее так же, как я, – ту, которая не заслуживала вообще никакой любви! Я обуздал бурлящие внутри эмоции и просто промолвил с серьезным видом:

– Что ж, поздравляю вас! Позвольте взглянуть на этот документ?

– Конечно, я могу показать завещание прямо сейчас. Оно у меня с собой. – Нина вынула из кармана кожаный чехол для писем и, раскрыв его, протянула мне запечатанный конверт.

– Сломайте сургуч! – прибавила она с детской нетерпеливостью. – Гвидо запечатал конверт при мне, как только я все прочитала.

Неохотно, с острой болью в сердце, я вскрыл конверт. Как и сказала жена, это было составленное по всем правилам, подписанное и заверенное завещание, в согласии с которым все имущество Гвидо безоговорочно отходило «Нине, графине Романи, владелице виллы Романи в Неаполе». Я прочел документ и вернул ей, заметив только:

– Должно быть, этот человек вас очень любил!

Она рассмеялась и беззаботно пожала плечами.

– Ну да, любил, наверное. Меня многие любят, я уже свыклась и не нахожу в этом ничего удивительного. Но… вы же понимаете, что здесь написано? – прибавила Нина, возвращаясь к завещанию. – Вот тут, смотрите: «Все, чем он будет обладать на момент своей смерти». Это включает деньги, оставленные ему дядей в Риме, ведь так?

Я молча поклонился, поскольку не мог доверять собственному голосу.

– Так я и думала, – обрадовалась Нина, обращаясь скорее к себе самой, чем ко мне. – Значит, я имею право на все его бумаги и письма…

Тут она внезапно умолкла и прикусила губу. Но я уже разгадал ход мыслей этой предательницы. Нина желала вернуть свои письма к покойному, чтобы ее близость с ним не выплыла наружу каким-нибудь случайным образом, к чему она была не готова. Хитрая чертовка! Положа руку на сердце, я был почти рад, что она показала, до какой глубины вульгарности и порока смогла опуститься. В ее случае не могло быть и речи о жалости или снисхождении. Если бы все пытки, придуманные дикарями или инквизиторами, обрушились на нее разом, это было бы мягким наказанием за ее преступления – за которые, заметьте, закон предусматривает лишь развод. Устав от жалкой комедии, я взглянул на часы.

– Боюсь, настало время покинуть вас, – произнес я со всей напыщенной учтивостью, на которую был способен. – Минуты так быстро пролетают в вашем очаровательном обществе! Но мне еще предстоит добраться до Кастелламаре, где оставлен мой экипаж, а потом уладить множество дел перед нынешним отъездом. Скажите, по возвращении из Авеллино буду ли я желанным гостем?

– Вы же знаете, – ответила она, прижимаясь головой к моему плечу, в то время как я лишь для виду вынужден был приобнять ее на прощание. – Но только мне хотелось бы, чтобы вы совсем не уезжали! Дорогой мой, не задерживайтесь – я буду так несчастна, пока вас не дождусь!

– Говорят, разлука укрепляет любовь, – заметил я с натянутой улыбкой. – Надеюсь, в нашем случае так и будет. Прощайте, cara mia! Молитесь за меня; полагаю, здесь вы достаточно много