Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

человечества, и вы найдете немало примеров того, как она загубила судьбы и доброе имя величайших завоевателей и мудрецов, угодивших в ее коварные сети.

Он угрюмо кивнул. Вероятно, вспомнил в этот момент, как я объявил на последней пирушке о своей предстоящей женитьбе, и силился оправдать кажущееся несоответствие между произнесенными мною тогда словами и нынешним замечанием. Впрочем, Винченцо был слишком хорошо вышколен, чтобы высказать подобные мысли вслух, поэтому произнес только:

– Без сомнения, вы совершенно правы, ваше сиятельство. А все же любому человеку приятно смотреть на цветущие розы, сияние звезд в небесах, легкую пену на гребнях блистающих волн; вот так же радостно видеть и Лиллу Монти.

Я повернулся на стуле, чтобы внимательнее всмотреться в слугу, и румянец на его щеках разгорелся еще сильнее под моим пристальным взглядом. Я рассмеялся с горькой печалью:

– Неужто вы влюблены, мой друг? Не слишком ли скоро? Три дня – и вы уже пали жертвой улыбки этой самой Лиллы! Мне искренне жаль!

Он горячо перебил меня:

– Ваше сиятельство ошибаются! Я не посмел бы… Она слишком невинна – ни о чем не подозревает! Знаете, она словно птенчик в гнезде, такая же мягкая и нежная; слова любви напугают ее; а я… я бы счел себя последним негодяем, если бы дерзнул их произнести.

Что же, подумалось мне, стоит ли насмехаться над этим беднягой! Почему, раз моя собственная любовь обратилась в пепел и прах, я должен глумиться над простаком, который вообразил, будто обнаружил золотое яблоко Гесперид? Винченцо, бывший солдат, а нынче наполовину курьер на посылках, наполовину мой камердинер, в душе был поэтом; степенная задумчивость, свойственная всем тосканцам, сочеталась в нем с любовной пылкостью, что беспрестанно пламенеет под маской наружной сдержанности. Я постарался изобразить заинтересованность.

– Если я вас правильно понял, Винченцо, – промолвил я с добродушной шутливостью, – вид Лиллы Монти с лихвой возмещает вам ту часть неаполитанского карнавала, которую вы добровольно пропускаете, находясь тут со мной. Вот только не знаю, почему вы хотите, чтобы я увидел этот образец непорочности, разве что надумали заставить меня пожалеть об утраченной молодости?

На его лице мелькнуло странное смущенное выражение. Наконец мой слуга собрался с духом и твердо проговорил:

– Ваше сиятельство должны извинить меня: я видел то, чего, вероятно, не следовало бы видеть, но…

– Но что? – подначил я.

– Ваше сиятельство, вы не утратили свою молодость.

Я снова повернул к нему голову; Винченцо смотрел на меня с некоторой опаской – должно быть, боялся вспышки хозяйского гнева.

– Что ж! – невозмутимо произнес я. – Вы так полагаете? И почему же?

– Ваше сиятельство, я видел вас без очков в тот день, когда вы дрались с несчастным синьором Феррари. Я наблюдал за тем, как вы стреляли. У вас прекрасные и грозные глаза, но это глаза молодого человека, хоть волосы и седые.

Я молча снял очки и положил их на стол рядом с собой.

– Раз уж вы видели меня без них однажды, значит, терять уже нечего, – мягко заметил я. – Эти стекла нужны мне, они служат некой особой цели. Здесь, в Авеллино, в них нет необходимости. Так что с этого момента я полагаюсь на вашу честность. Однако предупреждаю, берегитесь не оправдать моего доверия.

– Ваше сиятельство! – воскликнул Винченцо с неподдельной болью в голосе и огорченным видом.

Я встал и положил руку ему на плечо.

– Ладно! Тут я погорячился, забудем об этом. Вы честный человек, достаточно послуживший своей родине, чтобы знать цену верности и долгу. Но утверждая, что я не утратил юности, вы заблуждаетесь, Винченцо! Я лишился ее – она убита во мне великим горем. Телесная сила, гибкость суставов, ясный взгляд – все это лишь оболочка: но в сердце, в душе воцарился холод и горечь покинутой старости. О нет, не улыбайтесь; я поистине очень стар – настолько стар, что утомился от собственного долголетия; впрочем, все-таки не настолько, чтобы не ценить вашу привязанность, друг мой, и… – тут я выдавил из себя кривую улыбку, – когда увижу эту девушку, Лиллу, то со всей откровенностью скажу вам, что о ней думаю.

Винченцо склонил голову, порывисто схватил мою руку и поцеловал ее, а затем стремительно вышел из комнаты, чтобы скрыть слезы, которые выступили у него на глазах от моих слов. Я видел, как ему жаль меня, и не без оснований подозревал, что тайна, окружавшая мою жизнь, лишь усиливала преданность этого человека. В целом же я был доволен возможностью предстать перед ним в своем истинном обличье, поскольку испытал облегчение, избавившись на время от затемненных стекол; с того дня и на всем протяжении моего пребывания в Авеллино я больше ни разу не надевал их.

И вот в один прекрасный день я увидел Лиллу. Это случилось во время прогулки возле старинной церкви, расположенной на скалистом холме и окруженной вековыми каштанами, где, как мне было известно, хранилась картина «Бичевание Христа», приписываемая кисти Фра Анджелико[69]. В маленьком святилище было безлюдно и пусто, когда я вошел – и замер на пороге, тронутый простотой этого места, оглушенный глубокой тишиной. На цыпочках я направился в угол, где висела картина, но тут мимо меня легким шагом проплыла девушка с корзиной душистых зимних нарциссов и папоротника адиантума. Что-то в ее грациозных, бесшумных движениях заставило меня проследить за ней взглядом; незнакомка повернулась ко мне спиной и, преклонив колени у алтаря Девы Марии, возложила цветы на его нижнюю ступень. На ней был крестьянский наряд – простая синяя юбка до колен и алый корсаж, оттененный белым платком, повязанным на плечах; густые каштановые волосы были уложены в толстые блестящие косы вокруг ее маленькой изящной головки.

Я мысленно решил, что должен увидеть ее лицо, и с этой целью вернулся к церковным дверям, чтобы подождать, пока она выйдет. Вскоре девушка приблизилась той же легкой, несмелой поступью, которую я отметил прежде, и моему взору предстали без утайки чистые, милые черты ее свежего лица. Что такого было в этом ясном, искреннем взоре, что заставило меня непроизвольно склонить голову в почтительном приветствии перед незнакомкой? Не знаю. Но точно не красота, поскольку, хотя селянка и выглядела прелестно, мне на моем веку встречались и более миловидные; нет, здесь было нечто необъяснимое, редкое – некая девичья сдержанность и очаровательное достоинство, которых я прежде не встречал у представительниц слабого пола. Ее щеки слегка зарделись, когда она скромно ответила на мое приветствие; за дверями церкви девушка остановилась, все еще сжимая в белых пальчиках четки с коричневыми резными бусинами. Она замешкалась на