Спящие пробудитесь - Радий Фиш

Телохранители наместника отыскали траву погуще, слуги расстелили на ней ковровые попоны, пристроили сверху седло, приладили сзади подушечку, чтоб мягче облокачиваться. Оруженосец подбежал к бейскому стремени. Наместник отмахнулся: не время, дескать.

С крутого бугра он следил за подходом пешей тысячи. Вороной красавец под ним, изогнув лебединую шею, раздувал широкие, высоко посаженные ноздри, прядал ушами, нетерпеливо бил длинным черным копытом. Вместе с тяжелой фигурой наместника в запыленном кафтане из тонкого синего сукна, в темной с седою искрой окладистой бороде и высоком клобуке они представляли внушительное зрелище.

Завидев наместника, воевода пешей рати обернулся к шагавшим за ним полутысяцким. Те побежали вдоль рядов. Закричали, засуетились десятники. Пехота заторопилась, задергалась. Но крики и зуботычины не помогали: кремнистая дорога, жара и усталость брали верх, строй не ладился.

Улыбка искривила губы наместника. Когда голова отряда подошла поближе, он поманил воеводу. Тот подбежал, запыхавшись.

— Стой рядом и гляди со мной вместе! — приказал Сулейман-бей.

Покрытые тонкой белой пылью, одна за другой подходили к бугру полусотни. Завидя своего воеводу рядом с наместником, старались глядеть бодрей. Получалось у них скверно. У одних лук висел не через плечо, а на шее, у других палаш сбился назад, хлопал по ягодицам. Кой-кто прихрамывал, опирался на палки.

Обогнув бугор, гулямы рассыпались по поляне, многие тут же садились на траву. Нужны были луженые глотки десятников, чтоб поднять их и развести полукружьем вдоль лесной опушки.

— Вот что, воевода, — сказал наместник, когда прошли последние полусотни. — Вели сосчитать людей, посбивавших себе ноги. Да не забудь сей же час отправить в лес за дровами для костров.

— Слушаю, мой бей!

Сулейман-бей огляделся. Увидел воткнутое в землю древко с бело-зеленым алемом и бунчуком из конского хвоста. Направил туда скакуна. Стяг и бунчук обозначали шатер государева наместника. Но верблюдов с шатрами все еще не было, и это начинало беспокоить его.

Чавуш-баши сам поддержал ему стремя, помог спешиться. Бей подошел к ковровым попонам. Слуги подбежали с кувшином воды, с полотенцем. Наместник вымыл руки, оплеснул лицо. Вытер, расчесал бороду. Сел, поджав под себя ноги, облокотился о седло.

Подскакал воевода конников. Соскочил на землю. Не доходя до ковра, остановился, доложил с поклоном:

— Прибыл гонец из деревни.

— Сколько взяли деревенских?

— Никого не застали!

— Я же велел не упустить!

На скулах наместника заиграли желваки.

— Деревня покинута, мой бей, — молвил чери-баши, скрестив на груди руки. — Ни единой души не осталось. Если верить гонцу, угли в очагах были еще теплые, значит, ушли не поздней как на рассвете…

Потянуло смолистым дымком — кашевары разложили огонь под казанами. Коноводы, дав коням остыть, поили их из кожаных ведер, навешивали на морды торбы с ячменем. Всадники посолидней, в пышных тюрбанах, отдыхали по примеру наместника, откинувшись на седла и подушки. Те, что помоложе, сбивались в кучки, пересмеивались. Глаза, однако, то и дело обращались на дорогу, откуда должен был подойти обоз.

Пешая полусотня с топорами через плечо нехотя потащилась к лесу. Недвижно, точно неживые, застыли по парам на каждом из четырех углов ковра телохранители наместника.

Спорым шагом приблизился пеший начальник. Встал у ковра.

— Обезноженные гулямы сосчитаны, мой бей! Тридцать две головы.

— Считали на совесть?

Воевода вместо ответа склонил голову.

— Представить! — приказал наместник.

На дороге показалось пыльное облако. Не там, откуда ждали верблюдов, а с противной стороны: к привалу на рысях возвращались передовые лучники. Когда подскакали поближе, стало видно: у двоих поперек крупа приторочены к седлам не то мертвые, не то пленные. Пыль же поднимали не столько кони, сколько овцы — за отрядом гнали стадо голов в двести. Захватили в лесистом ущелье, в полутора фарсахах от стоянки, доложил черибаши. Вместе со старым пастухом-греком и мальчишкой-подпаском. Их и везли в тороках. То были греки из оставленной деревни, куда остальные подевались, предстояло выяснить.

Сулейман-бей приказал: неверных допросить с пристрастием, овец заколоть. Пусть ратники перед делом полакомятся свежатиной. Тем временем против древка с алемом построили тридцать два оплошавших гуляма. Наместник в сопровождении воеводы пешей рати и полу-тысяцких пошел вдоль ряда. То были молодые крестьянские парни лет двадцати, не старше. Наверняка шли в поход впервые. Господа сипахи, что обязаны снаряжать определенное число ратников, конных и пеших, за право пользоваться доходами с участка государевой земли, справили их из рук вон. Одежка разномастная, оружие какое ни попало.

С недоброй улыбкой наместник переводил взгляд с обуток на лица, с лиц на обутки. Вернулся к ковру, приказал:

— Каждому второму — по двадцать палок! На закорках у первых!

Тысяцкий попробовал было вступиться: поротый ратник-де к бою негоден.

— А хромой годен? Пусть себе на носу зарубят: пешему ратнику ноги что всаднику — конь. Береженья требуют. А ежели они к бою негодны станут, за то их сипахи в ответе. С них и взыщется — то ли другими гулямами, то ли деньгами.

Шестнадцати охромевшим в походе гулямам задрали рубахи, связали над головой руки. Шестнадцать товарищей по несчастью взвалили их себе на спины. По два наместничьих телохранителя с длинными, в два локтя, палками встали у каждого в головах. Десятник махнул рукой:

— Раз!.. Два!.. Три!..

Били размеренно, не торопясь, с оттягом. После шестого удара спины вздулись багровыми буграми, после десятого во все стороны полетели кровавые шмотья. Крики истязуемых смешались с блеяньем закалываемых овец.

На лице Сулеймана-бея по-прежнему играла улыбка. Войско глядело на расправу молча.

Обоз явился, когда солнце начало заметно клониться к закату. Поклажа на верблюдах была помята, в повозке лежали раненые. Вид у латников, замыкавших поход, был смущенный. Покуда разбивали шатры, воевода конников и глава замыкающего отряда рассказали: в фарсахе с лишним до привала, там, где дорога огибает поросший густым лесом склон, по верблюдам ударили зажженные стрелы; животные, напуганные огнем, с ревом бросились во все стороны, подавили мулов, обслугу. В лесу ратники никого не застали. Углубляться в чащу не стали, опасаясь засады. Один верблюд сломал ногу, у двух мулов оказалось пробито брюхо. Пришлось их добивать, ловить разбежавшуюся скотину, перегружать поклажу, подбирать раненых да помятых. Вот и задержались чуть не до вечерней молитвы.

В самом деле, только успели поставить шатры, как наиб, заступник кадия, и его служки призвали к предзакатной молитве. Наиб Шерафеддин, несмотря на почтенный возраст, был посажен на свой пост недавно за заслуги в распознании богомерзкой смуты, зачинщиков коей они шли карать. А посему и определен был в угодный Аллаху и османскому государю поход в качестве старшего судьи.

Наскоро свершили омовение, расстелили молитвенные коврики или просто расчистили место под ногами. Наиб Шерафеддин в огромной белой чалме обернулся в сторону Мекки, поднял руки на уровень плеч и возгласил:

— Аллахю акбар…

— Аллах велик! — повторило воинство.

Вложив левую руку в правую, наиб произнес:

— Хвала Аллаху, который миров господин! Милостивый, милосердный он один. Дня Страшного суда Властелин, тебе поклоняемся! Помощь дается тобою одним. Веди нас путями тех, кто тобою водим, путями тех, на которых простерлась милость твоя, на кого ты не гневаешься, кто не знает заблужденья кручин!

Смысл молитвы понимали немногие, ибо слова были арабские, а арабов в отряде наместника не было ни одного. Но даже нигде не учившимся, неграмотным ратникам, как всем правоверным, полагалось знать первую суру Корана, Фатиху, наизусть. Каждое слово Шерафеддина, каждое его движение повторяли наместник, воеводы, полутысяцкие, сотники, десятники, телохранители, слуги, оруженосцы, обозники, кашевары, гулямы, наказанные и наказывавшие. Падали на колени, простирались, садились на пятки и снова простирались ниц. Молились негромко, будто про себя, как повелевал шариат. Но, сливаясь, тысячи мужских голосов звучали гулом, предшествующим трясенью земли. Солнце, заходившее справа за холмы, чтобы кануть в море где-то за островом Хиос, отбрасывало длинные тени. Они метались, укорачиваясь и опять вырастая, как деревья в грозу.

После молитвы Сулейман-бей призвал в свой шатер военачальников. Неизменная улыбка не сходила с лица наместника. Она означала, что кровь шестнадцати выпоротых гулямов не умерила бейского гнева. Но знали об этом лишь немногие челядинцы. А воеводы недоумевали: причин для веселья вроде не было. Напротив, минувший день не предвещал добра. Начать с того, что отряд передовых лучников, коему было велено задерживать всех встречных, за целый день не увидел ни одной живой души. Дороги, перелески, шалаши и сторожки на виноградниках точно вымерли, деревня Екли покинута. Из пойманных при стаде пастухов удалось выжать только, что жители ушли в сторону Полуночи. А уж чавуши охраны умели разговорить кого угодно. После прохода основной силы было совершено нападение на обозный караван. Невелики, казалось бы, потери, да позорны: врага и увидеть не удалось.