«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

Сидалковский поднял свои красивые глаза на него и на время задержал свой взгляд на кончике носа Адама.

— Он молод, как бог, — уверенно сказал по паузе, заметно кичась собой.

— Скажите, а они уже целуются? — едва сказал Адам, ожидая от Сидалковского совсем не того ответа, который собирался услышать.

— Что значит ваше уже? — Сидалковский соскочил со стола. Он не договорил и принялся уехать. По коридору медленно, но уверенно продвигался Стратон Стратонович и ругался.

— Переработали! Хоть бы одно в кабинете сидело! Придут! Зевают! А наука — ни в лес ногой! Бухгалтер! От них дождешься шапок! Шепеонов дождешься! — Ковбик прошел мимо двери, и его бас гудел уже в конце финдипошевского коридора.

— Адам, вы меня спрашиваете, Ева уже целуется… — Сидалковский шагнул назад, словно хотел показаться во всей своей красоте. — Дорогой мой, ваша Ева всегда целуется! Она без этого не может, как молодая лошица без овса. Извините за грубое сравнение, скажу мягче — поцелуи для нее такая же необходимость, как для колбасы целлофан.

— Что мне делать, Сидалковский? — теперь говорили только глаза Адама.

— От вас требуется одно. Я вам тысячу раз говорил: будьте мужчиной. Это единственное, что дал вам бог, Адам.

— Что же, бить ее?

— А осилите?

— Попробую…

— Что ж, попробуйте. Но я лично такого способа не признаю и не пропагандирую. Впрочем… — Сидалковский задумался. — Этот древний, как греки, способ, возможно, на время и повлияет на Еву.

— Я попробую, — голос у Адама начал твердеть, как влажный рукав фуфайки на тридцатиградусном морозе. — Выпью сто граммов и попробую.

— Но не перебирайте.

— Что? — не понял Адам.

— Градусов. Выпейте ровно столько, сколько вам необходимо для одного пробного сеанса биения и для вашего личного мужества. Бить советую по мягкому месту. У Евы вы его найдете, думаю, без особого труда. Желательно поясом. Но не от техасов Евы. Лучше пристает пояс от солдатских штанов.

Сидалковский зашел за стол и сел, давая понять, что аудиенция окончена. Но Адам, очевидно, не понял рабочую позу Сидалковского. Ему хотелось поговорить, как женщине в минуты неприятностей, выплакаться.

— Что это так, Сидалковский? Если ты честный, то женщина как ветровой, если женщина честная, то мужчина как…

— Жизнь соткана из противоречий, — повторил свое любимое Сидалковский.

— А особенно, мне кажется, неверными бывают женщины, — продолжал философствовать Адам. — И особенно хороши. Правильно ли я говорю?

Сидалковский покачал головой:

— Адам, я никогда не обижаю женщин и не унижаю их. Не советую этого делать и вам. Женщины этого не прощают, как итальянская мафия.

РАЗДЕЛ XIV,

в котором рассказывается о ставших традициях, золотой монете, таинственной карте, о сокровищах, приключениях, трусах и ежах, садах Семирамиды

Когда в «Финдипоше», казалось, стихли бури и все вроде бы стало на свои места, в загадочном и неприступном доме Чудловских, стоявшего, как мы уже знаем, на окраине Кобылятина-Турбинного, события только разворачивались. В жизни нашей часто так случается, когда вокруг нас творится что-то непонятное и загадочное, мы же не в силах ничего изменить даже тогда, когда невольно сами становимся участниками этих событий. Так случилось и с генералом: он всем своим существом чувствовал, что с того времени, как на его двор ступил этот «микромаршал» и завоеватель Зоси, как мысленно назвал зятя Филарет Карлович, тесть потерял покой, а приобрел патентованный венгерской фирмой напиток, который не давался. Ноксирон делал свое черное дело — убаюкивал на часок-другой генерала, зато зять стал неусыпным. Он с утра до вечера носился под высокими заборами тестя с заступом в руках и копал подворье то в одном, то в другом месте. Зачем уже спокоен и уравновешен Цербер, и тот частенько поглядывал на своего новоиспеченного родственника с намерением лишний раз перекроить ему штаны. Это бы он, конечно, сделал, но ему не разрешали традиции в доме Чудловских — своих кусать запрещено.

Сам Филарет Карлович ходил по двору, как передвижная телебашня, смотрел сквозь очки, которые он одевал только тогда, когда что-то хотел подробно разглядеть, и не спускал, как и Цербер, глаз со своего зятка.

— Что вы, до холеры, копаете? — спрашивал он, не вынимая трубки-носогрейки изо рта.

— Вспыхиваю и рыхлю землю.

— Но это еще рано. На дворе же, извините, июль. А то делают только весной.

— Ничего, не помешает и летом, — Грак обнаглел окончательно и вел себя так, будто здесь хозяином был уже не Филарет Карлович, а он.

Удивленная и наивная Зося тоже не спускала глаз со своего мужа, но ничего возразить не могла. Потому молча плакала и на работу появлялась с двумя солидными мешками под глазами. Маргарита Изотивна в этом находила подтверждение своего тезиса: всем женщинам замужество — не жизнь, а ад, и советовала Зосе «оберегать себя от мужчин».

— Все они бездушны деспоты и эгоисты. На свете еще нет такого мужчины, который был бы достоин нас, женщин. Я всех их ненавижу и не люблю.

Зося в ответ клевала носом: сон сваливал ее с длинных ног.

— Что он с вами делает? — по секрету интересовалась Дульченко, но Зося молчала. — Я расскажу обо всем Стратону Стратоновичу, — угрожала она.

— Для чего? И что вы можете ему поведать? — испуганно вскакивала Зося с дивана, как нервный транзитный пассажир, болезненно реагирующий на каждый ночной гудок или прикосновение милиционера. — Что вы можете ему рассказать?

— Я найду что!

В этом Зося не сомневалась: Маргарита Изотовна могла легко придумывать какие-либо рассказы, как и рецепты, если ни того, ни другого не было под руками. Поэтому Зося во второй раз решила обратиться к Сидалковскому, которого уважала и относилась к нему так же набожно, как к романам о настоящих рыцарях.

— Евмен продолжает копать, — сообщила она. — Иногда закапывается с головой. Теперь говорит папе, что хочет во дворе иметь артезианский колодец. Может, вы с ним снова поговорите? Папа очень сердится. Говорит, что он ненормальный.

Сидалковский, положив крест-накрест руки на груди, молча слушал ее, хотя по всему было видно, что не очень внимательно. Но Зося этого не замечала. Легкая улыбка и красивые глаза Евграфа излучали столько доброты и доверия, что Зося вдруг умолкла и готова была броситься ему в объятия (чтобы он их распростер), забыться, а в то же время иссушить и слезы.

— Зося, — утешил ее. — Евмен вполне нормальный. Есть у него один не очень современный недостаток — он любит приключения. Кстати, как и я. Он ищет золото.

— Где? В нашем саду под фруктовыми деревьями?

— Представьте себе, Зосенька. Представьте себе. Он так наивен,