«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

— Грак, это я делаю в основном только для вас. Вы видите, как я вас люблю, несмотря на то, что у вас так много негативного… Вы мне дорог, как вашему тестю генеральский поношенный мундир. Но давайте поближе к делу. Вы считаете, что карта не генерала. Я тоже так считаю. И знаете почему?

— Нет.

— Если бы карта была его, он сразу о вас догадался бы. И поинтересовался бы, где вы его взяли. А ведь он этого не делает и даже не догадывается. Не так ли? — Сидалковский взял ключ и захлопнул дверь изнутри. Тогда подошел к столу и развернул старый пергамент, завернутый Граком в современный целлофан.

— Видно, из старого барана или козла кожа, — бросил ему Грак.

— Это вам виднее. Я по домашним животным не специалист, сельхозакадемий не кончал. Меня сейчас интересует не кожа, а содержание карты, Грак.

Некоторое время Сидалковский смотрел на карту молча с видом опытного капитана, которому никакие рифы не страшны.

— Мда-а. Здесь, Грак, без экспертов не разберешься, — он смотрел на прописные, красиво выведенные черные буквы и на два ярко-красных крестика. Впрочем, зачем мы тратим время еще и на описание карты, когда у нас сохранилась ее фотокопия. — Здесь какие-то плохие буквы, Грак. Вы это заметили? — Сидалковский подсунул карту поближе. — Вы когда-нибудь видели такую пиратскую карту?

— Никогда.

— Не видел, Грак, и я. При чем здесь «роза ветров»?

— Какая "роза"? — переспросил Грак.

— Вот, Грак, — показал Сидалковский карандашом. — Вот и есть «роза ветров», определяющая скорость ветра в румбах. Вам, Грак, повезло. Первое — что встретили меня, второе — что попали в такую семейку, как Чудловские. Грак, вы должны целовать меня. В какую семью я вас устроил! И как вы теперь мне за это платите? Чем? Своей неприязнью, если не сказать больше — пренебрежением? Генерал не таков. Он гораздо щедрее. Он отблагодарил меня и в то же время оценил вас. Вам цена — десять копеек, Грак. Не бойтесь и не делайте этого идиотского выражения. Вы ведь не дослушали до конца. Десять копеек, но каких? Золотой, Грак. Это золото подарил мне генерал.

— Честное слово?

— Честное слово, Грак. Так и сказал: это вам презент, Сидалковский. Правда, за что именно — не уточнил, но это само собой разумеется — он счастлив: лучшего зятя для его дочери и не придумаешь. Я рад за вас, Грак, две победы в одном бою… Вы эти дни не тратили даром…

Грач не реагировал. Уши его то сокращались, то вытягивались. Он думал вслух:

— Значит, у генерала есть золото?

— Где вы копали, Грак?

— Везде, под яблонями, под грушами, подкапывал погреб, тротуар. Дед ужасно ругается и все спрашивает, что я копаю. Карта, видимо, действительно не его… Он бы сразу догадался…

— Так, может, лучше, Грак, если и тесть узнает? Не мешает вам, да и сам копнет раз-другой лопаткой. Можно подключить госкомиссию, экспертов, подбросить техники, динамита которого. Экскаваторы. Теперь есть даже шагающие… Судя по газетам, в наше время почти в каждом дворе что-то находят.

Грак смотрел на Сидалковского и хотел разобраться, где он насмехается над ним, а где говорит всерьез.

— Вы, я чувствую, против тестя. Третий лишний. Не так ли, Грак? Я с вами согласен. Будем копать вдвоем. Я не против, но позволит ли нам это делать генерал? Впрочем, вы копаете, я занимаюсь расшифровкой. Итак, до завтра, Грак. Эту ночь вы можете спать спокойно. К стуку в дверь не прислушивайтесь, — Сидалковский завернул пергамент в целлофан и положил карту в сейф, дважды повернув ключ. — Здесь надежнее. Привет Филарету Карловичу. Встречаемся в субботу утром. Сегодня я иду на оперативную задачу к Еве, завтра к Карлу Ивановичу на перемирие, а послезавтра к вам. С киркой и ломом. Прощайте, Грак. Целуй меня Филарет Карлович.

РАЗДЕЛ XV,

в котором рассказывается о возвращении «блудного сына» накануне двух великих событий, об измене Мацесты Елизаровны, встрече с министром, несбыточной мечте Карла Ивановича, показательно-примерной семье, летней шапочке Ховрашкевича, световых эффектах, тостах и новой теории

Увлекшись семейством Чудловских, Евой Гранат, Адамом и Сидалковским, мы совсем забыли о другой семье — Бубоне: Карле Ивановиче и Мацесте Елизаровне. Вернее, Мацесту Елизаровну и Карла Ивановича, потому что в семье Бубонов только по возрасту Карло Иванович был старше.

Бубон покинул финдипошовский диван и вернулся домой именно в тот день, когда в его саду расцвели пионы и астры, а над крышей дома снова заурчал флюгер, возвращаясь в ту сторону, куда ветер веял.

— В природе ничего не бывает без взаимосвязи, — постоянно твердил великий теоретик-семейнолог «Финдипоша» Михаил Ховрашкевич.

И, надо сказать, он был прав: в тот день тоже не обошлось без этого. Бубон вернулся в родной дом именно тогда, когда «Финдипош» стоял на пороге большого события — приближался юбилей учреждения, а у Мацесты Елизаровны Бубоновой, как она себя величала, день рождения. Когда у Мацесты Елизаровны день ее появления на свет не вызывал никакого сомнения и она знала не только месяц, число, но и даже час своего рождения (год, как и следовало ожидать, не уточнялся), то «Финдипош» стоял перед более сложной, по выражению Ховрашкевича, дилеммой, а именно: с какого года? Если со дня основания артели, начинавшей шить шапки, то получалось 40 лет, если со дня образования «Учкопопоша», который уже не шил шапок, а только учил, как их шить, то — 25 лет.

Когда женщины любят, чтобы им было гораздо меньше лет, чем есть на самом деле, то учреждение наоборот — для солидности пытается иметь их больше. Если бы солидная женщина с удовольствием поменяла бы свою солидность за молодость, то учреждение охотно отдало бы свою молодость за солидность. Мацеста Елизаровна находилась как раз в том возрасте, когда годы уже не уточняют и при первой же возможности без сожаления сбрасывают их добрый десяток, а впоследствии, посещая пенсионный отдел собеса, пытаются вернуть их обратно с помощью свидетелей. "Финдипош" наоборот — "набирал" годы, а потому остановился на первой дате — сорокалетии.

Но мы, кажется, снова выпустили из виду славное семейство Бубонов и их дом, в котором по-прежнему царила тишина и согласие.

Карло Иванович расхаживал по саду с видом садовника, вернувшегося в свой райский уголок после долгих блужданий и путешествий. Солнце пекло невыносимо, так что ничего не оставалось, как забраться в огромный двухместный гамак, висевший между высокой (и единственной) сосной в саду Бубона и пятнадцатилетним каштаном, посаженным в