Украина и остальная Россия - Анатолий Вассерман

Потребитель от этого обычно не страдает. Если кроссовки Adidas или джинсы Calvin Klein шьются на китайской фабрике (под надзором специалистов, прошедших фирменное обучение), то какая разница, продаёт их фирменный бутик или челночный торговец?

Зато для владельца торговой марки такая самодеятельность — прямой убыток. Избыточное предложение снижает цену — а ведь раскрученная торговая марка сама по себе изрядно повышает её. Да и репутация фирмы страдает, если её товар валяется в каждой лавке.

Вот и приходится разработчикам защищаться от слишком инициативных производителей законами: о патентах, о праве копирования, о запретах самостоятельного исследования технически сложных изделий… Даже если какие-то из этих законов опробуются — и рекламируются! — на примере программ и песен, реально они защищают в основном товары куда более материальные.

Требования студий мешают бизнесу производителей бытовой электроники — включая компьютеры, всё дальше отходящие от классической роли числомолок. Хотя этот бизнес куда обширнее и богаче музыки, кино и телевидения вместе взятых — и мог бы их одолеть. Когда-то разработчики видеомагнитофонов VHS отбили юридическую атаку теле- и кинокомпаний, пытавшихся предотвратить домашнее копирование своей продукции. Суд постановил: если какое-то устройство имеет законное применение, то возможность незаконного использования — не основание для запрета. Логично: самое смертоносное (по числу жертв) оружие — кухонный нож, но не отменять же его! Но теперь Apple встроила в свой iPod систему защиты FairPlay, Microsoft оснастила новейшую версию Windows — Vista — своей системой защиты от копирования (столь же дырявой, как и прочая продукция фирмы), видеодиски — DVD, HD DVD, BluRay — зашифрованы (хотя все коды давно взломаны, то есть мешают только законопослушным пользователям)… Творцы новинок сами себе вяжут руки. Ибо законы, созданные поборниками ограничений права копирования, защищают интересы всех производителей. Пусть и в ущерб всем потребителям.

Итак, ключевая закономерность ясна не только по форме, но и по содержанию. Как отмечал ещё полтора века назад секретарь лондонского объединённого общества переплётчиков Томас Даннинг, при трёхстах процентах прибыли нет такого преступления, на которое капитал не рискнул бы хотя бы под страхом виселицы. Невзирая ни на какие ограничения права копирования, безмерно осложняющие жизнь честных людей, разработчик нового может рассчитывать на сверхдоходы лишь за тот краткий период, пока его творение не скопируют все желающие. Уменьшить активность этих желающих можно лишь единственным способом — сократить в общей цене изделия долю затрат на разработку до уровня, не вызывающего у подражателей желания существенно выгадать на обходе закона. Следовательно, рынок должен быть достаточно обширен, чтобы разложить эти затраты на должное множество изделий.

Исходя из этой закономерности, приходится признать жизненно необходимым воссоздание единого экономического пространства — если не на всём просторе былого Союза, то хотя бы в составе четырёх ключевых республик: Белоруссии, Казахстана, России, Украины. Дополнительный анализ с участием многих моих коллег показал: исключение любой из них невозможно возместить включением даже всех остальных когда-то союзных республик.

Есть, конечно, и запасные варианты.

Можно вернуться на аграрную стадию развития. Правда, её доходность можно оценить хотя бы по состоянию тех нынешних африканских и латиноамериканских стран, что сосредоточены именно на сельском хозяйстве. Кстати, именно в Латинской Америке впервые появился термин «банановая республика»: такие страны вынуждены подчиняться любому окрику извне. Конечно, в высокоразвитых странах сельское хозяйство тоже весьма обширно — но держится на грандиозных государственных дотациях, а их в свою очередь обеспечивает могучая промышленность. То есть без неё всё равно не обойтись.

Можно отступить ещё дальше — вовсе ничего не делать самим, а торговать сырьём. Этот путь, правда, не всем постсоветским республикам под силу: так, Украина может продавать разве что уголь и железную руду, а в обозримом будущем они на мировом рынке будут в избытке и соответственно их цена выше плинтуса не поднимется. Но Россия, изобилующая нефтью и газом, вроде может ориентироваться на их экспорт. Пришлось отдельно исследовать и эту тему, дабы показать: сырьевая экономика оборачивается неисчислимыми бедствиями. Рассуждения растянулись в цикл из 15 заметок в «Бизнес-журнале». Здесь приведу лишь две — о гуманитарном аспекте проблемы.

Бесчеловечная экономика

Маргарет Хилда Роберте (более известная по фамилии мужа — Тэтчер) однажды указала: России для работы на нефтепромыслах и нефтепроводах требуется население не более 10–15 миллионов человек. Наши патриоты почему-то решили, что она призывает к массовому истреблению граждан России — и праведно разгневались. На самом деле премьер-министр Великобритании, не понаслышке знакомая с сырьевой экономикой (в начале премьерской карьеры она боролась и с непомерными претензиями работников национализированной угольной промышленности, и с риском нидерландской болезни от нефтепромыслов у британского побережья), предостерегала нас от одной из главных сырьевых опасностей — ненужности собственного населения.

В промышленной экономике каждый сам себе зарабатывает на жизнь, делая нечто полезное для других. Чем больше людей — тем больше возможностей заработка у каждого из них. Поэтому в промышленной экономике люди лишними не бывают. Доля безработных довольно скромна (даже в кризисные периоды редко зашкаливает за 10 %) и всего лишь обеспечивает быструю перестройку на новые, более перспективные, направления деятельности.

Чем больше людей, тем легче наладить разделение труда, тем глубже специализация каждого работника. Значит, выше его производительность — и тем самым производительность всего хозяйства. Промышленная экономика при увеличении населения наращивает эффективность.

Это, конечно, идеальная схема. Но реальная жизнь не уходит от неё слишком далеко. Промышленная экономика — при всех ужасах периода её становления, послуживших основой самых патетических глав «Капитала» Маркса — в целом способствует росту населения и его благосостояния.

В экономике постиндустриальной картина сложнее. Основную прибыль обеспечивают сравнительно немногочисленные творцы и организаторы. Прочие — нетворческие — граждане нужны лишь для обеспечения их деятельности. Казалось бы, здесь много народу не нужно?

Но очень уж разнообразны потребности творца. Обеспечивать их нужно всесторонне. Значит, и вспомогательный персонал должен быть изобилен.

Какому-нибудь Гейтсу или Спилбергу невыгодно наклоняться за уроненным бумажником, даже если тот лопается от стодолларовок: за потраченное время он успел бы заработать куда больше. Поэтому в постиндустриальной экономике даже уборщица получает немалую долю общего процветания.

В сырьевой экономике картина прямо противоположная.

Размер сырьевой кормушки фиксирован. Отправь на Самотлор или Ямал вдесятеро больше буровиков — общий запас в подземных кладовых не вырастет ни на кубометр. Правда, добыть его удастся и впрямь быстрее — но тоже не вдесятеро: проницаемость подземных пластов не бесконечна, так что добыча ограничена скоростью просачивания.

Стало быть, чем меньше людей соберётся вокруг сырьевой кормушки, тем больше достанется каждому из них.

Не зря одна из первых серьёзных монополий промышленной эпохи возникла как раз вокруг нефти. Основатель треста Standard Oil Рокфеллер действовал самыми жёсткими методами. Он не только скупал скважины у конкурентов, но и запугивал тех, кого не удавалось сразу склонить к продаже по дешёвке. Кого-то он разорял, закупая у местных железнодорожных компаний все рейсы (в ту пору трубопроводов ещё почти не было, и нефть перевозили обычным транспортом — чаще всего даже не в цистернах, а в обычных бочках). Кого-то из конкурентов просто убили (хотя заказчиков формально не установили).

Похоже, бил Рокфеллер и по России. На рубеже XIX–XX веков крупнейшие в тогдашнем мире бакинские нефтепромыслы процветали. Рабочие, конечно, жили бедно — но куда лучше большинства коллег в других регионах и отраслях. Тем не менее там разразилась одна из грандиознейших забастовок. Причём сопровождаемая массовым вандализмом: загорались скважины, ломались насосы, перекапывались дороги, по которым вывозилась нефть… Стачка прекратилась, когда почти всю долю мирового рынка нефтепродуктов, ранее занятую манташевыми, нобелями, Ротшильдами, захватил Рокфеллер.

Рокфеллер стал одним из первых объектов применения антимонопольного законодательства. Я против вмешательства государства в хозяйственную жизнь: монополию проще всего ограничить, убрав другие ограничения — например, открыв доступ на рынок аналогичным монополиям со сходными товарами. Но если монополия удерживается уголовными приёмами, а доказать преступление не удаётся — возможно, и антимонопольные законы пригодятся.