Украина и остальная Россия - Анатолий Вассерман

Правые же группировки за политическим воссоединением не гонятся. По их понятиям, надо сперва построить рынок в каждой стране — а потом уже невидимая благодетельная рука этого рынка сама перечеркнёт границы. Вроде бы привлекательно — хотя бы тем, что специально никому стараться не надо. Только рынка в нынешних экономических «клетушках» не построить. На Западе-то рынок возникал в те времена, когда всё новое окупалось даже при штучном производстве (разрабатывалось дёшево, а изготовлялось дорого). Нынче же рынку нужны сотни миллионов граждан.

Придётся промышленникам создавать новые партии. Рыночные и объединительные одновременно.

Конечно, единение должно быть разумным.

Скажем, прибалтийские республики предпочитают западный рынок восточному. Основная часть их промышленности создана в расчёте на советскую экономику. Потому её сохранение мало кого волнует. Большей части тамошнего населения роль аграрных провинций Скандинавии вполне по вкусу.

Да и нефтяные эмираты — Галичина, Туркмения, Чечня — в Союз не рвутся. Правда, от эмиратов там скорее стиль правления, чем богатство: запасы нефти скромные (а в Галичине нефть вообще высокопарафинистая — для химии неплоха, а на топливо не годится). Зато население тоже скромное — и по численности, и по потребностям. Благополучия при разумной — без политических амбиций — торговле сырьём хватит на долгие годы.

Но основная часть былого Союза столь насыщена промышленностью, что без неё погибнет. Потому и без воссоединения не выживет.

Да и страны покойного СЭВ тоже достаточно промышленные — значит, нуждаются в обширном рынке. И политики там достаточно разумны, чтобы убедиться, что восточный рынок для них может быть гостеприимнее западного. Если не станем вновь сопровождать экономическую интеграцию политическим давлением, добьёмся многого.

Тем более что политическое давление чаще всего направляется не куда полезнее, а куда легче. Например, сейчас Россия объединяется с Белоруссией. Дешёвых рабочих рук добавляется при этом несравненно больше, чем разработчиков. Значит, существующую продукцию выпускать будет выгоднее, а вот создавать новую ещё сложнее. С точки зрения перспектив развития главное, что нужно России — единый рынок с Украиной. Даже если политики наших стран продолжат свои споры до скончания века.

Политическая структура, добивающаяся единства, сама должна быть единой. Сейчас такая структура, пожалуй, одна — союз промышленников и предпринимателей (СПП). Кстати, на Украине его несколько лет возглавлял нынешний президент страны Кучма. Глава российского СПП Вольский, пожалуй, несколько менее авторитетен.

К сожалению, СПП пока ведёт себя как довольно заурядная лоббистская контора. В каждой из стран он отстаивает сугубо местные интересы. И борется со следствиями экономического кризиса, а не с его причинами. А о согласовании через этот союз интересов промышленников и предпринимателей разных стран давно уже и речи нет.

Сумеет СПП или какая-нибудь иная действующая политическая сила возглавить реальную работу по воссоединению (экономическому, а по мере надобности и политическому) — хорошо. Нет — придётся создавать что-нибудь новое. Но без просторного рынка никакой промышленности не выжить. Стало быть, придётся промышленникам организовать соответствующую политику. Как концентрированное выражение экономики.

Отдельные заметки, из которых сложилась эта статья,[1] я публиковал ещё в 1994–1995 годах — в бюллетене одесского информационного агентства «Студия «Негоциант», с которым тогда разнообразно сотрудничал. Ни тогда, ни в последующих обсуждениях не нашлось поводов для оспаривания логики моих рассуждений, исходящих из факта существования порога окупаемости.

Но сам этот факт сомневает очень многих. Я до сих пор не смог отыскать то журнальное сообщение, откуда узнал о западноевропейских исследованиях по проблеме окупаемости новых разработок. Некоторые номера «Науки и жизни» не сохранились даже в архиве редакции. Впрочем, не исключаю, что память меня подвела и заметка была в журнале «Знание — сила» или «Химия и жизнь». Но уж точно не в «Техника — молодёжи»: этот журнал ещё в советское время славился изобилием публикаций, где точностью жертвовали ради эффектности, так что устав одесского литературно-игрового клуба «Эрудит» специально запретил использовать вопросы, использующие его в качестве единственного источника информации.

Пришлось самому задуматься: почему же, собственно, разработчик новинки не может назначить на неё цену, покрывающую любые расходы? В конце концов пришёл к выводу: ключевая причина — невозможность абсолютного ограничения права копирования. Само это ограничение принципиально противоречит главному отличию человека от прочих животных — способности обучаться не только на наглядном примере, но и по рассказу.

Постиндустриализм против Поносова

Право копирования защищает не авторов, а промышленников

Скандальное дело директора сельской школы, обвинённого в использовании неоплаченных программ, ещё далеко от завершения.

Решение суда первой инстанции — дело закрыть ввиду незначительности причинённого ущерба — оспаривают как истец, так и ответчик. Прокуратура — по известному принципу, в старом анекдоте звучащему как «Пять старушек — уже рубль». Поносов — потому что сам он, судя по всему, действительно получил уже укомплектованные компьютеры и не должен отвечать за тех, кто комплектовал технику.

Пострадавшая же сторона — Microsoft — старательно открестилась от процесса: мол, дело возбудили российские правоохранители по российским же законам. Хотя именно Microsoft в числе главных пропагандистов и лоббистов комплекса идей, положенных в основу современной законодательной охраны права копирования во всём мире, включая Россию. То есть дело Поносова — пусть и не прямо, а косвенно — инициировано при участии почтенной фирмы.

Впрочем, программисты всего мира — включая Microsoft — уповают в основном на программные же методы защиты своих изделий от бесплатного использования. Главные — уголовные — меры преследования (в том числе и за обход программных защит) введены по инициативе издательств и студий.

Самая одиозная организация — RIAA (Recording Industry Association of America — Американская ассоциация звукозаписи) — вовсе дошла до истерики. Массовые иски на фантастические суммы (чуть ли не сотни тысяч долларов за каждую песню, выложенную в открытый доступ), адресованные детям и пенсионерам (иной раз даже не имеющим дома компьютеров), и требования ещё более драконовских законов (вплоть до идеи распространять вирусы, стирающие винчестер, если на нём найдётся запись, кажущаяся этим вирусам нелицензионной) — далеко не лучший способ убедить общественное мнение в высокой морали владельцев права копирования (даже если они клянутся интересами певцов и композиторов, получающих в лучшем случае 10 от чистой прибыли торговцев звукозаписями).

Более того, человек отличается от прочих животных прежде всего способностью усваивать опыт, накопленный другими, не только в личном контакте, но и по рассказам (и записям рассказов). Если вся вновь возникающая информация окажется платной (как хотят поборники нынешних законов о праве копирования), развитие человечества если не остановится вовсе, то по меньшей мере многократно замедлится. Что ударит по всем видам творчества, включая охваченные законодательной «защитой».

Отчего же люди, живущие во многом благодаря новшествам (хотя и не всегда удачным — большинству хитов музыкальной попсы лучше бы вовсе не сочиняться), подрывают собственную кормовую базу, а заодно и репутацию?

Похоже, потому, что ими прикрываются действительно серьёзные бизнесы.

Главной приметой постиндустриального общества теоретики издавна считают возможность воспроизведения любых изделий в любых количествах за бесценок. Информационные товары — книги, звукозаписи, программы — уже находятся в постиндустриальной эпохе: цена их тиражирования неизмеримо меньше цены разработки (а с распространением компьютеров и информационных сетей вообще стремится к нулю).

С развитием промышленных роботов и систем управления столь же дешёвым должно стать и производство изделий вполне материальных — вроде стульев и автомобилей. Но пока техника до этого не дозрела. И экономика нашла компромиссный выход: массовое производство переносится в регионы с дешёвой рабочей силой — Юго-Восточную Азию, Китай, Индию.

Но люди — даже самые дешёвые — отличаются от роботов наличием собственной воли. В частности, они способны произвести куда больше, чем заказано — и продать излишек самостоятельно.