Чёрные тени на белой стене - Вячеслав Владимирович Адамчик

и за неправду ставилась третья печать — сталинская пре­мия, пусть даже третьей степени.

Смотрю на фотографию, где я стою возле отцовской варакомщинской хаты между двумя посаженными мною березами, еще молодой, полный устремлений и надежд, веры к себя, смотрю и думаю о себе сегодняшнем, отчасти уже опустошенном годами, в душе у которого уже поувяли, как скошенная трава, многие порывы и который под Толстого, обезволенный иной раз приступом хвори, за­писывает в дневнике: «Если буду жив».

И Пришвин тоже где-то под шестьдесят замечал в сво­ей загорской хронике: «Жить будущим, не имея ничего в сегодняшнем, крайне мучительно».

А между тем у него под ногами была более надежная почва: оставался русский язык и вера в Россию. А на дне моей души высыхает и последняя живая росинка — вера в самого себя.

«Если не попаду в погромную полосу и не сгину, остав­лю после себя замечательную детскую книжку, мое слово любви, может быть, в оправдание всей жизни...» Опять надежда.

Как же мне стряхнуть с себя груз безверия, найти посох опоры и встать с колен, чтобы оставить свое слово любви, оправдав тем самым свою жизнь и свое человеческое достоинство.

Протяни руку, Боже!

Перечитываю дневники прошлых лет. В них все живое и бередящее. Но все, как на кинопленке: отключишь ки­нопроектор — и все замерло и угасло.

Не раз пересматривал эти кинопленки, освещая их лу­чиком своей памяти. И в душе то оживает давняя, уже за­бытая радость, то забурлит отчаянье, то проступит, просо­чится обида. Но, закрывая тетрадку, ошеломленно подумаешь, как же далеко все это: тот, на кого ты носил обиду, уже ушел, кого видел подростком — в преклонных годах, а кто только явился на свет — уже сам отец.

Половину (первую) своей жизни человек думает и при­кидывает, как будет жить, вторую — как умирать. А к исходу дней оглянется — вроде и не жил.

В этот мир человек приходит с криком, покидает же его обычно молча.

Так молчал Мележ, когда к нему в палату незванно по очереди побежали секретари Союза писателей. Один из них даже подбадривал Ивана Павловича, спроваживая его на тот свет: «Вам нечего волноваться — литература остается в надежных руках». Разумеется, он прежде всего имел в виду свои романы, целыми страницами переписанные из офи­циальной советской хроники.

Брал в руки то Диогена Лаэртского, то подслеповатую брошюру со статьями и воспоминаниями Вацлава Иванов­ского.

Удивительные веши можно иногда встретить в захуда­лых и, казалось бы, не особо авторитетных изданиях. Вот, к примеру, сведения о том, что в минской управе вместе с Ивановским служил Болеслав Берут. Кстати, глухие шепотки относительно того, что якобы Берут сотрудничал с немцами и носил их униформу, я услыхал еще в юности, когда в редакцию одной из молодежных газет, где работал в отделе культуры, заглянула немолодая жеишина, сверх всякой меры напудренная и напомаженная.

— Жена композитора Люба на, — шепнули мне, когда женщина вышла из кабинета. — Говорят, она жила с Бeрутом, который во время войны был тут с немцами в чине капитана.

— И чего она приходила?

— Видимо, хотела показать свои стихи, да не застала нашего Виктора, который ее постоянно консультирует.

Но самое странное и парадоксальное в другом: Иванов­ского считают врагом, а Берута — героем. Именем последнего названа в Минске новая улица, что идет вдоль Кальварии, где, между прочим, похоронен Вацлав Ивановский.

«Справедливость бывает трех видов, — замечает тот же Диоген Лаэртский: — перед богами, перед людьми и пе­ред умершими».

В Беларуси не признают ни той, ни другой, ни третьей.

Все знают, что так жить, как живут, — нельзя, но как жить иначе — не знают. Поэтому так долго искал свою станцию Астапово исстрадавшийся Лев Толстой.

Правда... Она всегда болезненна или горька. Приукра­шенная неправда красивее и слаще. Вот почему мы охот­нее признаем неправду.

Чтобы любить или быть любимым, надо идти на уни­жение. Только этого требует от нас женщина. А все осталь­ное — потом.

Чем больше мы помышляем о царстве божием (из дневников Толстого), тем больше вокруг нас плодится дьяво­лов.

Загадка, удивительная вещь, но как в жизни, так и в литературе все требует опоры, почвы, основания...

И вот перебрал свой стеллаж, а книги, которая поспособствовала бы мне в создании собственном книги, — не нашел. Как не найдешь человека, который подсказал бы или посоветовал, как тебе жить.

Значит, собственная книга, как и собственная жизнь, возникает из личного опыта.

Вся жизнь сводится к формуле: я был, я есть. Буду — это уже загадка вечности.

Впору бы совсем разочароваться в жизни, не попадись на тысячу черствых, эгоистичных людей один чуткий и доброжелательный, как Христос, неожиданный человек.

Им был не я, а седовласый лесовод, который среди сот­ни автомобилей, обдававших тебя грязью на обочине шос­се в жуткий, безудержный ливень, остановил свой видав­ший виды бежевый «Фиат» и, приоткрыв дверцу, молчаливым кивком указал на переднее сиденье.

Чтобы уверовать в добро, достаточно одного вот такого сочувственного кивка.

Флоберу было немногим за пятьдесят, когда он в од­ном из своих писем признался: «Я, как старец, живу весь в прошлом. Роюсь в воспоминаниях и теряюсь в них... Через силу заставляю себя работать. Одинокое сердце не лежит к литературе».

Что-то аналогичное переживаю и я. И одиночество мое растянулось на несколько лет.

В толчее, в людской суматохе на серо-плиточном тро­туаре, направляясь в наше едва живое, как когда-то кол­хозная оголодавшая кобылка на исходе зимы, обнищавшее издательство, внезапно подумал: в скором времени мы, белорусские литераторы, как наш предшественник Матей Бурачок, сможем издаться разве что в Австро-Венгрии.

Когда-то Жорж Сименон не мог заговорить с Андре Жидом о его книгах, потому что ни одной из них, помимо дневников, не мог осилить до конца. А все, как призна­вался Сименон, из-за его стиля — излишне правильного и излишне элегантного.

Я же не приемлю заскорузлого и отнюдь не элегантного, а скорее — обшарпанно-убогого стиля некоторых наших романов. Душа жаждет точности, интеллигентности, нако­нец — письменного литературного языка, просеянного хоть мало-мальски, на первом негустом сите от русизмов (урон), диалектизмов (ейны, ягоны) и усеченных «наркомовкой» белорусских слов (зроблен вместо зроблены).

Как раболепен, чтобы не сказать — жалок в своих пись­мах к Хрушеву и Фурцевой и как робок с дрожащей сига­реткой в коридорах перед дверями членов и не членов ЦК КПСС пан Твардовский. А как клеймит за