Чёрные тени на белой стене - Вячеслав Владимирович Адамчик

«Кто любит, тот требует платы за это. Кто ненавидит — ненавидит задаром. Даже жертвуя собою, как Гриневицкий, когда шел с бомбой на недобитого царя».

Я тоже, как кто-то из древних, изнемогая от жажды, припадаю к мелеющей реке своего детства. Как мало в ней осталось животворной влаги. Все ближе и ближе розова­тое песчаное дно.

Жизнь измеряется не счетом отведенных тебе лет, а масштабом сделанного.

Вспомнились наши писатели, вполне уважаемые мною люди — Ян Скрыган и Василь Витка, которые годами пе­режили Льва Толстого, а кажется, что умерли, будучи на­много моложе его, чуть ли не ровесниками Ивана Мележа. Что значит, когда на счету у тебя «Война и мир»! Или хотя бы «Люди на болоте».

Никто так не расскажет или не напишет о смерти ре­бенка, как родная мать.

Читая воспоминания Софьи Толстой о последних днях ее любимца-сына, семилетнего Ванечки, припомнил свою мать — как горько она оплакивала внезапную смерть нашей Гени, ее трехлетней дочурки, которая тоже предугадала свой ко­нец: когда у нее уже с последней затаенной надеждой спро­сили: «Умрешь, Геня?» — «Умру», — ответила, чтобы оста­вить в материнских глазах жгучую слезу на всю жизнь.

Известное народное «Як пераначуем, болей пачуем», для меня уже читается: «Як пераначуем, з болем пачуем».

Никогда бы, конечно, и в голову не пришло, что маленькая босоногая (едва растает снег, она первой, словно напоказ, босиком идет в местечко) и неприметная с виду Хариста носит тоже имя, что и греческая богиня благодарности. Сама она, неграмотная женщина, скорее всего об этом не знала. А знал ли поп из Новоельненской церкви, что белорусское, тогда распространенное женское имя Харыся переиначил на греческое Хариста, чтобы записать в метрическую книгу?

Мне же понадобилось раскрыть «Илиаду», чтобы из далекой и глубинной, как океан, эпохи Гомера увидеть свою, пусть и мелководную, речку давно минувшего детства.

Рыцарская честь, благородное слово — как далеко и непонятно все это для нынешних сорокалетних, восседа­ющих в мягких министерских креслах.

Кирпично-розовый Пергамон — трехэтажный замок-коттедж с бесчисленными лоджиями и бойницами да ка­зенный «мерседес» — всего-то и чести. В мужичьем, ко­нечно, понимании.

Век живи, век пиши — и век страдай. В издательстве, как и в памятные годы застоя, на издание моих книг опять взвалили могильный камень.

Только и повторишь когда-го услышанное с амвона: терпи, душа, — будешь спасена. Но когда же придет спа­сение?

Это не о нас, а о немцах: «У беды много видов. Боль­шинство по-настоящему чувствует только свою собствен­ную... Многие люди не хотят по-настоящему думать. Они ищут лозунгов и покорности». И сказано полвека назад, а как будто сегодня и о нас, о белорусах. На столе — философ-экзистенциалист Карл Ясперс, а за окном — вал за валом водоворот серых туч, порывы ветра и шуршание нудного дождя.

По-видимому, не задумывались эти двое из главарей двух могучих противостоящих империй — Риббентроп и Молотов, подписывая пакт о ненападении, а на деле — о разделе мира и получении права, ведущего pecca fortiter (греши вовсю), что всякая провинность на земле мстит за себя, как сказал Гете. Был Нюрнберг. На скамью подсудимых по сути дела сел уже поверженный и обесчещенный не­мецкий народ. Но почему судили и осудили одного Риб­бентропа? А соучастник их общего дела Молотов? Почему он избежал заслуженной кары?

Потому что победителей не судят? Какое за этим страш­ное античеловечное и антигуманное право на разбой и насилие!

В цикле лекций на связанные с этим вопросы пытается ответить видный немецкий философ Карл Ясперс. Вопрос вины — вот что тревожило немецкую интеллигенцию в дни Нюрнберга. Для одних, как говорит Ясперс, 1945 год был годом избавления и новых возможностей, для других это были самые трудные дни, ибо пришел конец мнимой на­циональной империи.

Германия пережила, утверждает тот же Карл Ясперс, единство через насилие, и оно, это единство, как призрак, рассыпалось в результате катастрофы. Другие же державы, как, например, СССР, только укрепляли это насильствен­ное единство и расширяли границы мнимо национальной империи. Катастрофа не угадывалась даже далеко впереди.

Из-за щербатой гряды леса, как сизый дым от вселенс­кого пожара, всплывают тяжелые клубы дождевых туч. Катятся на бурое поле, на зеленые одинокие дубы, на съе­жившийся березняк, на дачные разномастные дома с оди­наково темно-волнистыми шиферными крышами, окру­женные едва пошедшими в рост молодыми садами с игрушечной розовостью налитых яблок. Сыро и знобко. И невнятные размытые воспоминания о чем-то туманном и тоже невнятном. Чтение старых, откопанных в темных пазухах чердака номеров «Нового мира», а в них: «Стра­ницы ненаписанных книг» Е. Дороша и «По случаю юби­лея» А. Твардовского — многословная, вполне просоветс­кая на дистанции времени статья в стиле передовицы большевистской «Правды». А когда-то же все это почита­лось за смелость, за гражданственную неподкупность с долею прогрессивных взглядов.

Святой Боже, до чего же безжалостно время пересмат­ривает и отсеивает все, что писалось с оглядкой на официальную точку зрения, на власти, с фальшью, пусть и вынужденной.

В дневниках Дороша немало левитановских, акварель­ных мазков — природа в лиловых, желтых, бордовых осен­них гонах.

Московское телевидение только что сообщило: в Душан­бе и в Минске прогремели взрывы.

Принес и водрузил на стол старенький «WEF-205». «Го­лос Америки» подтвердил информацию московского телевидения...

В вечерних сумерках сидел за столом под яблоней (из травы лучили свет яблоки-паданки) и вспоминал отца, его слова, которые слышал незадолго до его кончины: «Вот никто и не позовет: «Ладзимер, иди вечерять!» Нет Брони, и позвать некому». И вдруг высверкнул Мицкевич, его сонет «Аккерманские степи», последние строки: «Никто не зовет. Поехали!»

Какое совпадение, какая трагически мощная перекличка поэзии и одинокой жизни на склоне лет.

Альбер Камю чувствовал близкую смерть, поэтому был так категорично и мудро рассудителен. Таким же показал­ся мне и мой младший брат за две недели до кончины. «Как они (жена и теща) перезимуют: две коровы? Я уже сена не накошу. Если жив буду, то дай Боже вытащить одну». И мне тоже поверилось, что он выживет.

Старинная китайская поговорка гласит: «Когда добьются власти, забывают старых друзей. Когда разбогатеют, меня­ют жену».

Сегодня это выглядит так: дорвавшись до теплого мес­течка, начинают издавать собственные, в свое время заб­ракованные романы и не упускают случая посидеть перед телекамерой, изрекая допотопные истины.

В дневниковых записях за 1906 год у русского историка Василия Ключевскою есть такие строки: «Местные пра­вославные церкви, теперь существующие, суть сделочные полицейско-политические учреждения, цель которых успокоить наивно верующие совести