Чёрные тени на белой стене - Вячеслав Владимирович Адамчик

«Мядзведзічы» — нехудший роман, написанный до­вольно скупо, с живым, колоритным, ныне, возможно, за­бытым народным словом, с прозрачным юмором. Многие страницы даже заставляют прыснуть сочувственным доб­рым смехом.

Подражательная и вместе с тем содержательная проза в коласовских традициях, если не вспомнить... А неужели так уж надо забывать, как забыл, а то и закрыл со страху глаза сам автор, создавая свою вещь после того, как был введен Уголов­ный кодекс 1926 года с пресловутой сатанинской 58-й стать­ей, устанавливающей высшую меру социальной зашиты — расстрел либо объявление врагом трудового народа с конфис­кацией имущества и «изгнанием из пределов».

Сталинская карательная система уже набирала неудер­жимые обороты. Уже, во всяком случае, разрушались при­граничные узденские хутора, и с безнадежным плачем бе­лорусское крестьянство покидало родные гнезда, чтобы больше не вернуться к ним с чужой Архангельщины или из холодной Челябы.

Все можно понять, в том числе и автора, но не все, пожалуй, оправдать.

Щемящее от студеной ртутной росы утро. Далекий и печальный голос кукушки. Он резонирует, когда стоишь в стыке строений: кажется, кукуют их две и с разных сторон.

Вчера — соловка под лилово-золотистый закат, пылав­ший над зубчатой грядою леса. То затёхкает, то рассып­лется дробью. К холодной ночи. А выдалась ночь звезд­ной, влажной и тяжелой для меня — бесконечные сны, от которых то и дело просыпаешься. А перед сном низались стихи:

Тужлівы боль, шчымліва страта.

Жыцця забытага ўжо рай, —

3 страхой замшэлай беленый хаты

Сплылі за золкі небакрай.

Невероятно и парадоксально близко стыкуются давнее и сегодняшнее. Между ними — непредсказуемая, непред­видимая преемственность. Уже более двухсот лет письмам Дениса Фонвизина, писанным в Москву из Варшавы: из Смоленска выехали мы 19-го августа... 21-го полдничать приехали в Оршу, «изрядное местечко», а ночевали в де­ревне Кожаново, в карете... 23-го полдничали за границей, в деревне Наче. А утром переехали реку Березину, «состав­ляющую границу между Польскою Белоруссиею и Лит­вою. Весь день ехали дремучим лесом, а обедать и ноче­вать пристали к жидовским корчмам». 25-го приехали в город Минск, «малым лучше нашей Вязьмы».

Меня интересуют не еврейские местечки и корчмы, а то, где пройдет новая граница России, насколько дальше на запад отодвинется она от белорусской деревни Нача после встречи с глазу на глаз.

Что такое зря потраченное время — это поиски зате­рявшейся мысли. У меня, к примеру, — затерявшейся среди дневниковых записей необходимой цитаты.

Когда-то думалось, да и сегодня жизнь подтверждает эти наблюдения: еврейская общность зиждется не только на совместном, в кагале, проживании, на сплоченной при­верженности общему делу, верности идее, высокой само­оценке и человеческом достоинстве. Один другого не про­дают, не предают, как это сплошь и рядом делает кроткий братка белорус.

Однако читаю комментарий к последним письмам Оси­па Мандельштама (брюссельское издание) и поражаюсь: против поэта в «Литературной газете» выступил Д. Заслав­ский, известный фельетонист, шельмуя, оскорбляя и раня достоинство соплеменника. Не менее досадное разочаро­вание и оттого, что под клеветнической статьей поставили свои подписи Зелинский, Пастернак, Сельвинский, Ката­ев, Зощенко, Багрицкий...

Неужели мы только в радости и в счастье человечны, а в беде и в горе — противники, готовые к предательству враги? И неужели, наконец, мы все одинаковы, к какой нации ни принадлежали бы?

Солидный, в синем ледериновом переплете том доку­ментов по внешней политике СССР. Сегодня, задним чис­лом, впору пожалеть, что куплен был только третий, уце­ненный. Возможно, выбор определен тем, что тут впервые попался на глаза текст договора между Россией и Литвой, подписанного 12 июля 1920 года. Вклеено и приложение ко второй статье — белая карта с черными жилками рек, железных и шоссейных дорог. Голубая нитка, змеящаяся по Неману, Березине, Нарочанке, Мяделке, Друйке, сви­детельствует, что под Литву отходили многие районы се­годняшних Гродненщины и Минщины с городами Грод­но, Лидой, Ошмянами, Поставами и Браславом. Кстати, они год спустя отошли уже не под Литву, а под Польшу. Смотришь на белый лист карты-схемы и с новым уже горь­ким недоумением вскрикиваешь про себя: кто только не расширял границы своих государств за счет Беларуси?! Даже немощная Литва. А что говорить о более сильных. Возму­щение или, скорее — жгучую обиду и бурный гнев вызы­вает и тот факт, что осуществлялся раздел Беларуси, как сказано в договоре, «на началах права и справедливости», а сынов ее даже не пригласили. Вот уж и впрямь: «Нас падзялілі, нас не спытаўшы», — как писал Колас. И в пер­вый ли раз? И — страшно выговорить — в последний ли?

В отчаянье, в горе, в безмерной обиде мы, литераторы, увы, не одиноки. Альбер Камю считал, что творчество — это диалог. И тут же с неверием в добро и успех спраши­вал себя: «Но с кем? С обществом? С народом, который нас не читает?..» А я молчу, сжав зубы, ибо спросить уже не смею.

Рабочие тетради Твардовского. В них — разговор его, больного, с Фадеевым, больным безнадежно, чего Твардов­ский, скорее всего, нарочито не замечает, так как пишет следующее: «Совершенно ясно, что мила ему рыбная лов­ля, охота... выпивки на свободе от Москвы... Не напишет он романа — это грустно». А мне почему-то припомнился Короткевич, его последние годы, наши квартиры по со­седству, беседы за рюмочкой и его не раз и словно бы в оправдание повторенное: «Знаешь, я посеял где-то конец моих «Каласоў» и найти не мог». А я угадывал, что конца этого вообще нет и роман останется недописанным: бо­лезнь ссутулила Володю, выжелтила лицо и силы его — на большую вещь — давно иссякли. Осталось одно желание при творческом бессилии, которое и хотелось замаскиро­вать этим притворством — посеял, потерял. При его, кста­ти. аккуратности, когда каждый ящик стола был снабжен пометкой: «проза», «чистая бумага», «стихи», «кино». И ни одной лишней бумажонки под рукой. Это я пишу на раз­вале книг, бумаг, блокнотов.

Грустно, что уже тринадцать лет, как он ушел. И горь­ко, и тоскливо.

Он был молчалив, как кум в мешке.

На наших нервно-крикливых совещаниях со сдержан­ным укором поглядывал на тех, кто запальчиво вскакивал с очередной и часто никому не интересной речью. Изред­ка поддакивал разве что народным либо нехотя выдавли­вал из себя слова, если к нему очень уж приставали: «Ну, а что же ты думаешь?»

Но вот перед ним на овальном столе в глуховатом уже конференц-зале, из которого исподволь исчезли и цветы, и вазы, стали ложиться тишком извлеченные