Чёрные тени на белой стене - Вячеслав Владимирович Адамчик

class="p">Наша жизнь — горошина на ладони земли. Земной шар — тоже горошина в необозримой Вселенной. А где начало и где конец величине этих горошин?

Свет не только в наших глазах, но и в тех, что создали манящее своей бесконечностью мироздание.

Словесность (изящная) — это попытка остановить неустанное движение разнородной жизни. Скорее всего, тщетная.

Роман — панцирная стена, которой можно отгородиться от повседневной мелочности и суеты. Однако нынешние ультразвуки проникают и сквозь толщу стен.

Как же мы беззащитны, особенно с нашим поруганным белорусским словом. Оно как под цепом.

Перейти городскую улицу, запруженную людьми и мно­жеством юрких автомобилей, — то же самое, что во времена Колумба переплыть на каравелле вспененный и разъяренный в лютом шторме бескрайний океан. Нужны мужество и сосредоточенное внимание.

В дневнике Сальвадора Дали можно наткнулся на такой апофеоз самому себе: «Как могут жить другие, кому не выпало счастье родится Сальвадором Дали?» И все же хочется видеть в его белоснежном, сверхбелом костюме, какой он хотел надеть, чтобы писать Христа. Но почему-то умиленность иного из наших литераторов, оросивших расстроганной слезою страницы собственных книг, не вызывает искушения раскрыть вслед за ним его то ли векапомны роман, то ли зализанную в свербеже миниатюру. А может, и надо оплачивать себя, зная, что ты не родился гением и не похоронил его.

Одиночество камеры (тюремной) страшно, как могила, но не менее удручает одиночество пустынного поля или бесконечной степи в миражном мареве.

Правда, одиночество камеры, — одиночество с завязан­ными глазами, одиночество же безлюдного поля или сте­пи — одиночество дали, выпивающей глаза.

Детство кажется прекрасным потому, что в нем пре­обладают искристые, импрессионистские картины позна­ваемого мира. Помнится, как исступленно хохотал, уви­дев на сцене местечкового клуба обнаженную актрису, мой десятилетний сосед. Это — навсегда. А горе, обида, отчаянье выцвели и забылись, хотя были не менее, если не более болезненными, чем в зрелые годы. Но если рас­шевелить память, то можно снова наткнуться на крова­вую незаживающую рану, от которой повторно охватит непрощающая и неосуществленная жажда мести. Тогда, в детстве, мы не раз давали себе зарок: «Вырасту — отом­щу!»

От «Прокаженных» Варлама Шаламова — коротенько­го, в две с половиной странички рассказа, — прямо оне­мело и зашлось сердце. Это — одна из «Песен песней» о человеческом страдании, боли и любви. Только она не об избавлении от неволи вавилонской, а о неволе сталинской и о двоих заточенных в темницу за их опасную для окружения болезнь. И с ними, как в поэме библейской, сим­вол любви — вино, точнее — украденный спирт. И ложе их не из зелени, а из лагерных неструганных досок.

Почему-то пришел на память Купала, строки из его поэмы «Яна i я»:

Стаялi мы. Нявіданыя дзівы

Нас аблммалі крыллямі сваймі,

Шапталі мне: вазьмі яе, шчаслівы!

Шапталі ёй: сабе яго вазьмі!

За окном — зима: блестит, плавает мелкий снежок, выбеливая коричневые крыши.

Возвращаясь из Дома литератора, встретил Алеся На­вроцкого. В руке у него неизменная сумка, в сумке — роман. Рассказывает:

— Я те семь томов похерил и написал заново — по-русски.

— По-русски! — не поверил я

— По-русски,— говорит. — Раз уж втянулся в это дело, то приходится писать по-русски.

— Это же так трудно, почти невозможно

— Еще бы не трудно. Но выхода не было — на белорусском не печатали Учился, переписывал целые страницы «Войны и мира» Толстого, из Лескова. Больше двадца­ти лет отдал изучению русского.

— Я, например, по-русски роман не написал бы, — признаюсь ему, и он соглашается.

— Конечно, не написал бы. Разве что коротенькое эссе. Иная структура фразы. — И с какою-то странной, виноватой улыбкой похвалил меня тихо, интеллигентно: — Я прочел твою повесть. Поэма в прозе. Но название не нра­вится — оно не твое.

Два года прошло, а разговор помнится.

Взял в библиотеке очередной номер «Иностранки», рас­крыл на повести Касинского и словно заглянул в «очко» туалета, полного жиденького «золота», в котором кишат черви.

Особенно пикантна сценка, когда распушенная и не знаюшая удержу психопатка, как телушка — рукав, сже­вала у главного персонажа его мертвое детородное удо.

Когда-то Борис Пастернак признался дочери Цветаевой — Ариадне Эфрон; «Я никогда никого не читаю. Жаль времени, чтобы читать то, что теперь пишут».

Тогда шла литература, полная фальши, за что и вознаг­раждалась сталинскими премиями. Сейчас же у нас и без всяких наград немало родной графомании.

Слякоть. Ноги мокрые. Мельтешит в воздухе еле раз­личимый снег, оседая росою на шапках, бровях и волосах. Но на проспекте людно. Даже бомжи не ищут затишка. Навстречу мне сгорбленный, с длинными руками, в обтрепанном пальто и порыжевшей шапке когдатошний красавец из университета, тогда белокурый, в кудряшках, сын профессора...

Раскрылась в памяти страница из Библии, кажется, из мудростей Сирака: «Сын, не веди жизни нищенской. Лучше умереть, чем нищенствовать».

Живу в одиночестве, не знаюсь ни с кем.

«Но ведь одинокого мудреца объявят безумцем, — как сказал Грациан, — если он не плывет по течению». «Жить приходится с людьми, — говорит он далее, — люди же в большинстве своем неучи. И чтобы жить в одиночестве, надо во многом быть подобным Богу или во всем — «быдлу».

Книга рождает книгу. Соответственно X. рождает себе подобного. Однако кое-кто (из числа подобных) норовит иной раз выйти за черту подражательства и зажить соб­ственной жизнью. Каждого разбирает любопытство: а что там, за плотным забором?

Слишком много печали у меня в душе, и когда выпадает минута радости, я уже стыжусь ее, как ребенок — чужого.

Как заметил Вольтер, в бессмертие отбывают с неболь­шим багажом, а я все поглядываю на стопки чистой бума­ги и щедро припасенные конторские книги, и в душе тле­ет беспокойство, что они могут остаться незаполненными. Я уже так же, как Пришвин, тревожусь и маюсь тем, что могу уйти, не сказав большого человеческого Слова.

Как бы утешает Парандовский в своей «Алхимии сло­ва»: «Наиболее признаны книги, как правило, наименее читанные», И все же не мешало бы оставить еще одну, пусть и непризнанную, и мало читанную, а только написанную.

Многие литераторы и философы древности живут только в цитатах своих оппонентов. Где и в чем останемся жить мы, христианские белорусские литераторы, если без ос­татка истребят наше святое Слово?

Как иным нехристям хочется возвратить нас в состоя­ние греховности и дикости! Вандализм — это тоже резуль­тат