Загадка Белой Леди - Дмитрий Вересов

– Рад вас видеть, – не кривя душой, признался Глеб. – Давайте немного побродим по этому замечательному парку.

– Давайте, – искренне обрадовался тот, и они пошли в сторону недалеких гор, впрочем, не приближавшихся ни на шаг.

– У меня накопилась масса вопросов. Где я, и кто все эти люди? Почему лица женщин закрыты? Как животные могут разговаривать? Замечу, меня смущает отнюдь не их умение, а только лишь мое понимание их языка. Что это за нелепое действо? То есть в философском отношении, конечно же, все ясно, но каков нынешний, сиюминутный смысл? Я понимаю, что скорее всего выгляжу наивным и глупым, но, поверьте, у меня за спиной университет и академия, и я вполне адекватен… – Глеб не мог остановиться и все продолжал говорить явные глупости, хотя, уже задавая вопросы, был уверен, что прекрасно знает ответы на них. Кое-как он скомкал эту нелепую речь и закончил необязательным: – Ну и так далее, надеюсь, вы меня понимаете и сможете объяснить многое из того, что здесь происходит.

– Видите ли, о, сын благородных родителей! Вы удостоены, так сказать, чести, и если оставить все прочее, то можно смело сказать, что вы умеете задавать вопросы и знаете, что все они имеют ответы. А раз вы знаете, что все они имеют ответы, то мне остается лишь сказать вам, что вы в таком случае попали как раз туда, куда нужно. Главное, молодой человек, ничего не бойтесь, ни синего, ни желтого, ни красного, ни зеленого. Ждите одиннадцатого дня, вот что я вам скажу, молодой человек…

И Глеб отправился куда глаза глядят.

И глаза привели его снова в желтое здание. Заинтересованный его внутренним решением, он пошел бродить по этажам, которых оказалось намного больше трех, как казалось снаружи. Но нигде ни разу не успокоили его взгляд ни пустота убегающей вдаль вытертой малиновой дорожки, ни убаюкивающий ритм одинаковых дверей. Какая-нибудь, словно заблудившаяся, фигура непременно дразнила его сознание то в конце коридора, когда Глеб только сворачивал с лестничной площадки, то настигая на выходе. Сначала он еще пытался заставить себя не оборачиваться, но скоро, поняв всю бесполезность этих попыток, махнул рукой. И этот усталый жест неожиданно напомнил ему жест несчастного рыцаря, отгонявшего пеструю птицу. Такое сближение чем-то не понравилось ему, и Глеб сделал единственное, что было в его силах, – ускорил шаг.

Так, проходя или, вернее, пробегая по одному из коридоров, счет которым он уже давно потерял, Глеб вдруг увидел еще одну дверь с цифрой 11. «А что, если я просто перепутал поворот и поселился совсем не там, где было мне предназначено? А здесь действительно тот самый мой одноместный номер…» – промелькнуло у него в голове. И после нескольких секунд нерешительного раздумья он уверенно толкнул дверь рукой. Она послушно открылась, но в комнате, против всех своих ожиданий, Глеб увидел лишь ряды стульев, почти все занятые, а в глубине – светящийся экран. «Ага, на сей раз иной вид искусства… – мысленно обрадовался он. – Что ж, может быть, он окажется более доступным». Зрители, среди которых он не смог заметить ни одного лица, виденного им за этот день, посмотрели на Глеба с холодным раздражением, но подчеркнуто вежливо промолчали. Лица сразу же вновь обратились к экрану, и только какой-то молодой человек, понимающе ухмыляясь, задержал на Глебе внимание несколько дольше других.

Глеб, решив точно так же сохранять полную невозмутимость, сделал вид, что тоже имеет полное право присутствовать на этом закрытом просмотре. Помимо его тайных надежд на разъяснение собственного положения, он вдруг подумал, что фильм может оказаться просто интересным, каким-нибудь из тех, каких не увидишь ни на престижных фестивалях, ни у эстетствующих киноманов. Кино Глеб знал и любил.

Он осторожно присел на стоящий немного в стороне и будто специально для него приготовленный стул. Понять что-либо в мелькании людей и картин было практически невозможно, и Глеб уже начал сомневаться, стоило ли смотреть неизвестный фильм неизвестно с какого места. Однако сзади кто-то произнес имя Феллини.

Глеб обернулся в сторону говорившего и вновь встретился глазами со странно ухмыляющимся молодым человеком в белой рубашке с закатанными рукавами.

– Смотрите, смотрите, – прошептал тот. – Вам понравится, – и, странно усмехнувшись, этот молодой «американец», как мысленно окрестил его Глеб, вновь отвернулся.

Глеб с недоумением опять уставился на экран, за-ставив себя сосредоточиться, и постепенно в хаосе действа сумел вычленить капризную, но до боли знакомую линию: старое кресло у телефона с белым диском. Рядом на столике томик Вазари, открытый на той самой странице, когда вошла мать. Там еще было крошечное чернильное пятнышко на портрете Медичи… И какая-то женщина действительно ворвалась в кадр. Глеб еще позволил себе несколько секунд неверия той летящей походке, которая оставалась у его матери до конца жизни. Но сопротивляться было бессмысленно: с экрана вне всякого сомнения презрительно щурила глаза его молодая, тридцатисемилетняя мать. Ее гневные слова летели в полутемную комнату…

А сидевшие спокойно смотрели на бесстрастный белый пластик, отражавший тот далекий, позорный, старательно забытый день… Глеб почувствовал, что рубашка его мокра от пота. Теперь это станет достоянием всех, здесь, в Италии, во всем мире… Впрочем, какое мне дело до всего мира? И при чем тут Феллини? Когда и как он мог снять это? О, Господи!..

Глеб встал и вышел в коридор, убитый невозможностью дальнейшей борьбы: весь фильм он знал наизусть до мельчайших деталей… Знал только он. А теперь то, что он почитал недоступным ни для кого, стало достоянием всех. На всеобщее обозрение оказались вы-ставлены самые тайные его дела и движения души. Озноб омерзения к самому себе передернул все существо Глеба, и, опустив от стыда голову, он бросился подальше от проклятого кинозала. Отзвук шагов отбивал за его спиной торопливую дробь.

– Любопытно, любопытно. А самое главное, интересно, с кем именно она ассоциирует себя? Уж, разумеется, не с дамой в лиловой джеллабе, а скорее с этим малоприятным горе-архитектором.

Виктор рассмеялся.

– Вы, кажется, забыли, что он имел бешеный успех! И к тому же я не уверен в вашем постулате. Мне кажется, налицо мультиплет – две личности в одной без всякого шизофренического раздвоения. Вопрос только в том, приобретено ею это здесь или уже имелось до катастрофы?

Доктор Робертс глотнул остывший кофе и забормотал нечто невразумительное о том, что внутренний мир человека подчинен тем же стройным законам взаимоотношений сил, каким подчинен и мир внешний. Но затем, спустя пару минут напряженного молчания с обеих сторон, добавил:

– Предположим, в вашем утверждении есть доля истины. Но дело в том, что в конце концов одна из ее составляющих должна занять доминирующее положение – иначе она не вырвется из плена, а будет пребывать все в том же бесплодном равновесии двойственности.

– Хм. Любопытно. Я, например, считаю совершенно наоборот. Только через равновесие, доведенное до гармонии, она и сможет найти свое подлинное я.

– Ну что ж, возможно, вы и правы. И все же здесь распоряжаюсь я, а не вы. Поэтому, будьте любезны, господин Вилльерс, создайте прецедент.

– То есть?

– Насколько я понимаю, миссис Хайден вступает на путь чувств. Этот путь весьма и весьма изобилен, но он же полон ухабов и рытвин. А у нас пока только нежнейшие лужки и розы без шипов.

Синие глаза Виктора весело вспыхнули.

– Так вы предлагаете мне возбудить ее ревность?

– В данном случае это самое сильное средство… пока не работает честолюбие.

– Господи, как все-таки примитивна психиатрия! Но что с вами поделаешь – я соглашаюсь.

Робертс сухо откланялся и вышел, а Виктор заказал еще коммандарии и стал наблюдать за броуновским движением тел в холле, пытаясь вычислить среди них наиболее подходящую душу.

– Ну, ваши вкусы, старина, мне известны. Диетическую колу, разумеется?

– Разумеется, – подтвердил Уильям Петти-младший.

– А вам, господин президент?

– Бывший президент, – поправил тот, к кому были обращены слова хозяина, – и, кстати, не без вашего содействия.

– Верно вдвойне, – пробурчал из соседнего кресла Петти, по всей видимости, не заметив широкой, обезоруживающей улыбки, призванной смягчить жестковатые слова. – Не без нашего содействия президент, и не без нашего содействия – бывший.

– Полноте, Билл, – поспешил вмешаться хозяин. – Мы собрались не для того, чтобы вспоминать старые обиды. К тому же словосочетание «бывший президент» – это абсурд, все равно, что «бывший дог». Президент Соединенных Штатов – это не должность, это, с вашего позволения, порода. Только люди особые, отмеченные свыше…