Загадка Белой Леди - Дмитрий Вересов

Именно наутро после этого неудачного – или, вернее, весьма удачного – эксперимента она в первый раз встретила у чугунной беседки Виктора. И миссис Хайден счастливо засмеялась, вспомнив, как она не смогла сказать ничего в ответ на его представление.

– Зовите меня… – какое имя могла она назвать ему, кроме тех, которые уже носили другие здешние пациентки? Она совсем растерялась. Цветок? Трава? Но она ведь не помнила даже такого, не считая роз, о которых специально спрашивала у горничной, и еще этих разлапистых деревьев, название которых почему-то всегда ярко пульсировало в ее мозгу – пальм. И пересохшие от волнения губы вдруг сами произнесли название того горьковатого терпкого напитка, который обычно подавали здесь ближе к вечеру: – Кинни.

Виктор рассмеялся.

– Замечательно! «Если жарко – охладит, а напряжены – расслабит!» И звучит вполне как у героинь Голсуорси.

Он смеялся так искренне и добродушно, что миссис Хайден, которой имя вдруг показалось действительно очень милым, решилась задать своему новому знакомому вопрос, который уже давно ее мучил. Вообще у нее накопилась масса вопросов, но она давно поняла, что понятие «вопрос» с ее стороны в правила игры здесь не входит. Спрашивают только ее. Впрочем, сейчас эти яркие синие глаза, эта открытость вдруг подали ей какую-то надежду, и она решилась.

– Может быть, вы будете настолько любезны, что откроете мне тайну языка, на котором мы с вами общаемся?

На мгновение глаза Виктора стали темными, почти лиловыми.

– А что вы думаете о нем сами? Ведь вы говорите на нем без всяких усилий?

– О да. Здесь многие говорят на нем. И еще на… encore parlent en cette langue. N’est pas?[5]

– Oui, en français.[6] А еще?

– Не знаю.

– Но вам кажется, что эти языки чужие вам?

– Тоже не знаю. Кажется, я еще могу… Es freut mich sehr, Sie zu kennenlernen, aber nein… Ich starre wie des Steines…[7]  По-моему, так… И еще… Quanti anni ho? Dove’e il sono? Purtroppo, non posso aiutarvi…[8] Jestem rozumiem troche po polsku…[9]

– Да вы полиглот, дорогая Кинни! Но следует признать, что красота одинакова на всех языках, правда?

– Да, здесь действительно очень красиво.

– Я, в общем-то, имел в виду вас, но… Давайте немного прогуляемся по террасам? Вы разбираетесь в растениях? – вдруг ни с того ни с сего поинтересовался он.

– Наверное… нет.

– «Тут непременно кругом растет дрок, непременно дрок или какая-нибудь такая трава, о которой надобно справляться в ботанике», – вдруг, не меняя тона, по-русски произнес Виктор. Но миссис Хайден посмотрела на него своими ясными, словно немного застывшими глазами и спокойно, тоже на русском, ответила:

– Да, я хотела бы сейчас иметь ботанический атлас.

И оба, не сговариваясь, пошли в направлении второй террасы, где создавалась почти полная иллюзия лесного уединения.

– Вы тоже… здесь лечитесь? – осторожно спросила миссис Хайден.

– Разумеется, и, как можно определить по моему бодрому виду, гораздо дольше, чем вы.

– А потом?

– Потом поправлюсь окончательно и уеду домой. Как и все остальные.

– Но я не знаю ни дома, ни родных, ни себя. Что за дурацкое имя – Хайден! Почему Хайден? Кто придумывает здесь эти имена?

– Разумеется, наш царь и бог доктор Робертс. Лечить – это прекрасно, но называть – вот одно из главных отличий творца. А ведь всем этим фрейдистам, райхианцам, фроммовцам и прочей братии хочется считать себя именно демиургами, а не слугами… ммм… науки.

– Но ведь он добивается успеха. Насколько я знаю, меня собрали буквально из кусочков.

– Но как же ваша память, без которой вы, в общем-то… не человек – простите мою дерзость, но, мне кажется, с вами можно говорить откровенно.

– Да, конечно же, говорите…

С тех пор их странные прогулки и беседы как будто бы ни о чем стали почти ежедневными. И миссис Хайден, как человек без воспоминаний, которому не на что опереться, с упорством зверя цеплялась за сиюминутные проявления их отношений – а потому быстро научилась эти проявления обнаруживать и в них ориентироваться. И в этом замкнутом пространстве и сгущенном отсутствием памяти времени чувство ее развивалось во много раз быстрее, чем при обычных обстоятельствах.

К тому же благодаря необычности положения само чувство тоже было необычным. Интеллект взрослой женщины впервые сталкивался с желаниями тела, и то, чему в пятнадцать лет учишься постепенно и естественно, вдруг обрушилось на миссис Хайден всей своей невыносимой тяжестью. Это было быстро замечено Робертсом, и в одной из бесед он неожиданно заявил ей:

– У меня возникает подозрение, что прогресс нашей с вами работы несколько замедлился. Не будем вникать в данном случае в его причины – они, кстати, идут лишь на пользу, – но вам тяжело, а потому я хочу предложить вам несколько необычное лекарство. – Он положил перед ней папку с толстой пачкой чистых листов, «паркер» и флакон фиолетовых чернил. – Попробуйте писать. Роман, эссе, впечатления, фантазии – словом, что хотите. Увидите – вам очень скоро станет проще. И интересней.

– Но почему ручка? – удивилась миссис Хайден и выразительно посмотрела на стоявший на столе ноутбук Робертса.

– О, телесное соприкосновение со словами, общение, так сказать, почти без посредников дает совершенно иные результаты. Вас будет вести не машина, а лишь собственные мысли и чувства. И еще: постарайтесь побольше общаться не только с господином Вилльерсом, но и с другими. Я понимаю, здесь это трудно, но таким образом вы помогаете не только себе, но и им тоже. Мадмуазель Волендор, например, господин Балашов…

В тот же день она рассказала об этом странном предложении Виктору.

– Вы, я, этот русский – а потом наш демиург напишет гениальный роман и прославится не как инженер человеческих душ, а как второй Шекспир.

– А вы разве тоже пишете? – перебила она его, как всегда в таких ситуациях, мучительно стыдясь своего невольного незнания известных людей и вещей.

– Я? – Виктор опустил глаза. – Нет. У меня тяжелая форма дисграфии…

Однако миссис Хайден вдруг страстно увлеклась своим новым занятием. Таинственная сила, соединявшая сознание с бумагой, давала ей ощущение уверенности, иллюзию того, что происходящее с ее героями было когда-то ее прошлым. Или будущим. И плотные листки все быстрее покрывались ее ровным округлым почерком, а сирень чернил вечерами отливала благородной сталью.

Что же касается второго назначения Робертса – общения с другими пансионерами, – она поначалу сомневалась и не хотела ему следовать. Однако очень скоро миссис Хайден вдруг увидела в них живых людей, а не бледные отражения собственных страданий и вопросов. И ей даже понравилось наблюдать за дикой кошачьей грацией Волендор, избегавшей любых встреч с кем бы то ни было, и за сменой выражений на породистом лице русского, явно отражавших его бесконечные споры с самим собой.

Исписанные же листки по два, по три она стала отдавать сначала Виктору, внутренняя связь с которым укреплялась для нее благодаря этому еще более, а уж только потом доктору Робертсу.

Вот и сегодня, придя в такой ранний час к чугунной беседке, она надеялась, что Виктор вернет ей взятые вчера листочки. Но что же делать, в конце концов, он тоже не принадлежал себе.

До сегодняшнего осмотра оставалось еще несколько часов, но его неизбежность всегда очень угнетала миссис Хайден, и в такие дни она не находила себе места. Это подвешенное состояние отравляло течение ее жизни тем, что, не имея прошлого и всеми силами желая воскресить его, она вынуждена была думать о будущем. И в то же время будущего у нее не было тоже, может быть, даже в еще большей мере, чем прошлого. Безусловно, она выздоровеет окончательно, память о том, что происходило с ней уже после возвращения сознания, вполне отчетлива, голова работает ясно и четко. Она сумеет наладить свою жизнь, но… Неужели она навеки обречена остаться живым трупом, растением без корней, человеком без родины и без… детства? Порой ей начинало казаться, что кто-то где-то ждет от нее последнего усилия, чтобы открыть ей новый удивительный мир, в котором переплавятся и сольются в одно единое целое и прошлое, и будущее. Но что нужно сделать? Она не знала. И миссис Хайден тоскливо поднимала глаза к вечно-синему небу, где парили неведомые птицы.

В коктейль-холле на первой террасе царила зеленоватая прохлада. Она достигалась здесь прежде всего благодаря обилию плюща, затягивавшего окна с обеих сторон. Это было единственное место, где разрешалось курить, и потому здесь во всякое время можно было кого-нибудь встретить. Доктор Робертс частенько использовал холл для наблюдения за своими пациентами, большинство которых были настолько замкнуты на себе, что практически не замечали сухопарую фигуру в углу за кустом роз, растущих в имитирующей античный килик вазе. В полдень народу набиралось особенно много, и сейчас помимо Виктора, сидевшего за бокалом своей любимой «коммандарии», в холле сидели, стояли или прохаживались человек десять.