Тень и пламя - Рина Рофи

Рей громко рассмеялся, и этот смех был на удивление... естественным.

— Честно. А я думал, ты вообще не умеешь шутить, только язвить.

— Язвить — это защитный рефлекс, — призналась я, сама себе удивляясь. — Когда на тебя смотрят как на экспонат в музее, начинаешь либо кусаться, либо прятаться.

— Знакомое чувство, — его взгляд на секунду стал серьезным. — Когда ты наследник Альфы, от тебя все ждут либо взрыва, либо подчинения. Никто не хочет видеть просто человека.

В его словах прозвучала неожиданная нота понимания. Мы сидели молча несколько секунд, и это молчание было не напряженным, а... задумчивым.

— Так что насчет трав? — сменил он тему — Усиливаешь оборону? От меня?

Я улыбнулась за краем чашки.

— Может быть. А тебя это пугает?

— Ни в коем случае, — он покачал головой, и его глаза снова заискрились озорством. — Оборона только подогревает азарт. Но, честно? Мне куда интереснее та Лиля, что решила сама назначить время для кофе, чем та, что прячется за братьями и амулетами.

Я смотрела на него, на этого наглого, дерзкого и на удивление проницательного парня, и чувствовала, как каменная стена, которую я так тщательно выстраивала, дала первую трещину. Это было опасно. Но чертовски интересно.

—Так значит, ты почувствовала зов? Мм, ледышка?

Его вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый, как коготь. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, несмотря на тепло чашки в моих руках. Он смотрел на меня с хитрой ухмылкой, но в его глазах таилась та правда, которая нас связывала против моей воли.

Я медленно поставила чашку на блюдце, звенящая тишина казалась оглушительной. Кулон на груди внезапно показался холодным и бесполезным куском металла.

— Зов? — я сделала вид, что смотрю в окно, просто чтобы не встречаться с его взглядом. — Ты слишком много смотришь романтических фильмов, Багровый. В жизни все проще. Иногда людям... просто интересно пообщаться.

Он тихо рассмеялся, низкий и бархатный смех, который, казалось, вибрировал в самом воздухе.

— Интересно? — он покачал головой, его рыжие пряди упали на лоб. — Ледышка, мы не «просто люди». Мы волки. И между нами не бывает «просто интереса». Есть искра. Есть химия. Есть тот самый древний зов, от которого не спрятаться ни за какими травками и кулонами.

Он наклонился через стол, его голос стал тише, но от этого только интенсивнее.

— Я его почувствовал. У ворот. И я видел, как ты вздрогнула. Ты тоже его почувствовала. Так что давай без игр. Ты сидишь здесь не потому, что я «интересный». Ты здесь, потому что не можешь иначе. Как и я.

Я сжала пальцы под столом, чувствуя, как предательское тепло разливается по жилам, вопреки всем моим усилиям, вопреки кулону. Он был прав. Проклятый, наглый, но прав.

— Допустим, — тихо выдохнула я, наконец поднимая на него взгляд. В его зеленых глазах плясали чертики, но теперь я видела в них не только вызов, но и... признание. — Допустим, я что-то почувствовала. Это ничего не меняет.

— Меняет все, — парировал он, и его ухмылка смягчилась, стала почти... нежной. — Это значит, что это не просто мои причуды. Это нечто большее. И ты это знаешь.

Он отпил глоток эспрессо, не отрывая от меня взгляда.

— Так что, Ледышка? Готова признать, что твое ледяное сердце все-таки может растаять?

Я откинулась на спинку стула, создавая расстояние, и скрестила руки на груди. Его слова жгли, но я не позволила этому огню добраться до меня.

— Нет уж, — мои слова прозвучали четко и холодно, как удар льдинки о камень. — Я привыкла думать как человек, а не как волк. Я привыкла слушать свой разум, а не инстинкты. И мой разум говорит мне, что это — плохая идея.

Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти зеленые, слишком уверенные в себе глаза.

— Ты можешь называть это зовом, искрой или судьбой. Я же называю это химической реакцией, осложненной многовековой враждой наших семей. И я не собираюсь строить свою жизнь на такой зыбкой почве.

Я сделала глоток кофе, давая ему понять, что разговор подходит к концу.

— Так что нет, Багровый. Мое сердце не растает. Оно просто научилось отличать жару от настоящего огня. А ты... ты пока что лишь искра. Которая может как разжечь пламя, так и потухнуть, не оставив и следа.

— Ну ты и острая на язык, колючка. Против зова не пойти, к 20 годам он усилится, ты же знаешь. Хочешь знать мое мнение: твоя внешняя оболочка меня более чем устраивает, волчица.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. Я резко поднялась, отодвинув стул.

— К двадцати годам многое может измениться. И я не из тех, кого можно загнать в угол, даже зовом. Запомни это.

Я развернулась и пошла прочь, оставив его за столом, но чувствуя, как его взгляд и произнесенное слово «волчица» жгут мне спину.

Я еще не успела дойти до выхода из буфета, как в кармане завибрировал телефон. Остановившись, я с предчувствием вынула его. Новое сообщение от того же номера.

Я открыла его. И застыла.

«А твоя попка очень аппетитная.»

Воздух вырвался из легких, словно от удара. Вся кровь отхлынула от лица, а затем прилила обратно, раскаленным стыдом и яростью. Это был не зов. Это было не восхищение «волчицей». Это был грязный, похабный комментарий.

Я медленно, очень медленно повернулась. Он все еще сидел за столиком, смотрел на меня с той же наглой ухмылкой и поднял свою чашку, как бы делая тост.

Я не стала ничего писать в ответ. Не стала кричать. Я подняла телефон, чтобы он видел, и одним движением пальца... заблокировала его номер. А затем, глядя ему прямо в глаза, медленно и четко подняла другую руку, показав средний палец. И он... рассмеялся. Громко, искренне, от всей души, словно это была самая смешная шутка на свете. Его смех гремел под сводами почти пустого буфета.

Я развернулась и вышла, пытаясь сохранить остатки достоинства, но его смех преследовал меня, впиваясь в спину. Я прошла всего несколько шагов по коридору, как теефон снова завибрировал.Новый номер.

С ощущением надвигающейся паники я открыла сообщение.

«Ты колючка, но с классной попкой.»

Вместо ярости меня охватил холодный, трезвый ужас.