Я – Товарищ Сталин 7 - Андрей Цуцаев

был уже совсем близко, их тявканье смешивалось с голосами гестаповцев. Фриц понял, что они идут по его следу. Он огляделся, ища путь к спасению. В углу двора виднелась низкая стена, за которой начинался ещё один переулок. Он рванулся туда, перепрыгнул стену и оказался в лабиринте узких улочек, где дома жались друг к другу.

Фриц бежал, не оглядываясь. Его лёгкие горели, ноги подкашивались, но он не останавливался. Он свернул в очередной переулок и прижался к стене, пытаясь унять дрожь. Фриц заметил старую дверь в подвал одного из домов. Она была приоткрыта, словно приглашая его. Он не раздумывал — протиснулся внутрь и закрыл дверь за собой.

Подвал был тёмным, пол покрывали осколки кирпича и доски. Фриц присел, прислушиваясь. Снаружи послышались шаги, голоса гестаповцев звучали приглушённо, но он различил их слова.

— Он где-то здесь! — сказал один из них. — Прочесать каждый двор!

Фриц затаил дыхание, его пальцы вцепились в край доски. Он знал, что подвал — временное укрытие. Если они начнут обыскивать дома, его найдут. Но пока он был в безопасности. Он заставил себя думать. Склад на окраине оставался его целью. Если он сможет пробраться туда, у него будет шанс переждать ночь и понять, что делать дальше.

Шаги снаружи стихли, но Фриц не расслаблялся. Он знал, что гестапо не уйдёт далеко. Они будут патрулировать квартал, пока не найдут его или не решат, что он сбежал из города. Он осторожно выбрался из подвала, убедившись, что переулок пуст.

Он двинулся дальше, петляя между домами, пока не вышел к окраине города. Здесь дома редели, уступая место пустырям и заброшенным зданиям. Склад стоял вдали, его кирпичные стены поросли мхом, а окна, давно лишившиеся стёкол, зияли, как пустые глазницы. Фриц пробрался внутрь через боковую дверь, которую когда-то использовали рабочие. Внутри было темно, воздух был тяжёлым от пыли и старого дерева. Он зажёг спичку, её слабый свет осветил груды ржавых бочек и сломанных ящиков.

Фриц нашёл угол, где можно было укрыться, и присел, прижавшись спиной к кирпичной стене. Его дыхание всё ещё было неровным, но он заставил себя успокоиться. Его мысли вернулись к записке. Кто мог её отправить? Он перебирал в уме всех, с кем общался на заводе: мастеров, коллег, охранников. Никто не вызывал подозрений. Он был обычным рабочим, не лез в политику, не вступал в споры. Почему именно он? И почему гестапо пришло за ним так быстро? Ответов не было, но Фриц чувствовал, что записка — ключ к разгадке.

Он вспомнил обрывки разговоров на заводе. Кто-то из рабочих упоминал, что охрана завода в последние дни была усилена. Фриц тогда не придал значения этим словам, но теперь они казались важными. Может, кто-то изнутри знал о готовящемся взрыве? Может, записка была предупреждением от кого-то, кто хотел защитить его? Или, наоборот, это была ловушка, чтобы сделать его козлом отпущения? Мысли путались, но Фриц понимал, что должен найти ответы.

Он решил, что утром попробует связаться с Хансом, старым другом отца, который когда-то работал в профсоюзе, пока их не запретили. Если кто-то и мог помочь, то только он. Но Фриц понимал, что даже Ханс может быть под наблюдением. Он должен быть осторожен, как никогда.

Глава 3

Аддис-Абеба просыпалась под палящим солнцем, но в немецком консульстве царила ледяная тишина. Майор Клаус Вёлькнер стоял у окна своего кабинета, его холодные голубые глаза следили за оживлёнными улицами, где торговцы выкрикивали цены над грудами шафрана и инджеры, а телеги, запряжённые мулами, скрипели по пыльным дорогам. Утренний свет отражался от полированного стола красного дерева, заваленного картами, зашифрованными телеграммами и донесениями. Вёлькнер не спал всю ночь — весть о провале операции на складе обрушилась на него, как удар молота. Заложники были освобождены. Шесть наёмников, верных Абверу, погибли, а склад, служивший тайным пунктом, превратился в груду дымящихся обломков. Это был не просто провал — это было унижение, и Вёлькнер чувствовал, как ярость кипела в его груди, словно раскалённая лава.

Абвер, чья репутация строилась на скрытности и точности, выглядел теперь посмешищем. Вёлькнер знал, что Берлин не простит такого позора. Его пальцы нервно постучали по подоконнику, но в его взгляде не было сомнений. Он не отступит. Не сейчас, когда игра только началась.

Телефон на столе резко зазвонил, его пронзительный звук разрезал тишину кабинета. Вёлькнер медленно повернулся, его лицо осталось непроницаемым, но внутри он готовился к буре. Звонок из Берлина. Он снял трубку, поднеся её к уху.

— Майор Вёлькнер, — произнёс он твёрдым голосом.

На другом конце провода раздался голос оберста Ланге, холодный и властный, с лёгким прусским акцентом. Ланге был одним из столпов Абвера, человеком, чьё слово могло либо вознести карьеру, либо окончательно её разрушить. Вёлькнер слушал молча, его лицо не дрогнуло, но каждый мускул напрягся. Ланге говорил долго. Провал в Аддис-Абебе вызвал ярость в Берлине. Потеря заложников, уничтожение склада, гибель наёмников — всё это было цепью ошибок, недопустимых для офицера его ранга. Хуже того, открытая вражда, спровоцированная операцией, шла вразрез с политикой Берлина, который стремился избегать прямых столкновений, пока Италия не закрепится в Абиссинии. Ланге не скрывал раздражения: Вёлькнер должен восстановить контроль, но действовать скрытно, без эскалации. Берлин не хотел лишнего шума.

— Ещё один промах, майор, — закончил Ланге, — и вы будете отозваны. Навсегда.

Вёлькнер кивнул, хотя собеседник не мог его видеть.

— Я понимаю, господин оберст, — ответил он. — Ситуация будет исправлена.

— Исправлена? — Ланге издал короткий саркастичный смешок. — Вы уже потеряли заложников и людей. Исправление начинается с того, чтобы не допустить новых ошибок. Действуйте тихо. Это приказ.

— Да, господин оберст.

Ланге повесил трубку. Вёлькнер медленно опустил свою. Он не собирался сдаваться. Берлин мог угрожать, но Вёлькнер был не из тех, кто отступает перед давлением.

Он подошёл к карте Аддис-Абебы, висевшей на стене, и провёл пальцем по извилистым линиям старого квартала. Его мысли работали быстро, выстраивая план, дерзкий и опасный, но именно такие планы он любил. Прямой удар был невозможен — Берлин ясно дал понять, что открытая война недопустима. Но Вёлькнер знал, что хаос — его лучший союзник. Он заставит противников играть по его правилам, сея раздор и отвлекая внимание, пока Абвер не восстановит контроль.

Вёлькнер вызвал своего адъютанта, лейтенанта Ханса Дитриха. Молодой офицер вошёл через минуту, его очки слегка съехали на нос, а лицо